Громы и розы
Шрифт:
– Интересно, что...
– Пит подошел к пульту, глядя на рычаг, но не трогая его. Он крепился на месте проволокой, на которой висела свернутая бумажка. Пит осторожно развернул ее и прочел вслух: - "Использовать только по личному приказу главнокомандующего".
– Дерни и посмотришь, что произойдет.
Позади что-то щелкнуло, и они повернулись.
– Что это было?
– Кажется, вон то устройство на двери.
Они осторожно подошли. Это был соленоид, прикрепленный натянутой пружиной к пруту, висевшему на петлях
– Счетчик Гейгера, - с отвращением констатировал Пит.
– Зачем проектировать дверь, - думал вслух Сонни, - которая остается запертой, пока общая радиоактивность не превысит определенного уровня? Видишь реле? И предохранитель вон там. А это?
– Есть также и ручной запор, - заметил Пит. Счетчик снова щелкнул. Пошли отсюда. В последнее время мысли у меня...
Дверь открылась с легкостью, и они вышли, прикрыв ее за собой. Замочная скважина была хитро спрятана в щели между досками.
На обратном пути к лабораториям они молчали, беспокойство пропало.
Вновь оказавшись у печи, Пит взглянул на указатель температуры и пинком привел в действие механизм запора. Контрольный огонек погас, и дверь открылась настежь. Прищурившись, они отступили назад, потом пригнулись и заглянули вовнутрь. Бритва исчезла, а на дне камеры сверкала лужица.
– Немного осталось, - буркнул Пит.
– Большая часть испарилась.
Так они стояли какое-то время, и на лицах их плясал свет уничтожения. Потом, когда возвращались в казарму, Сонни вздохнул, прервав долгое молчание.
– Я рад, что мы это сделали, Пит. Чертовски рад.
Без пятнадцати восемь они уже ждали в казарме перед экраном. Все, за исключением Пита, Сонни и приземистого капрала с жесткими как проволока волосами, котором звали Бонза, решили смотреть выступление на большом экране в казино. Прием там действительно был лучше, но зато, как сказал Бонза, "в таком большом помещении трудно сосредоточиться на том, что видишь".
– Надеюсь, она по-прежнему такая же, - сказал Сонни.
"Почему она должна оставаться прежней?" - подумал Пит, с тоской включая приемник и глядя, как начинает светиться экран. За прошедшие две недели все больше золотистых пятен мешали приему... Почему все должно оставаться таким, как прежде?
Он поборол внезапное искушение пинком разбить приемник на куски. И это геройство, и Стар Антим принадлежали тому, что уже умерло. Вся страна умерла, а ведь некогда она была богатой, цветущей, сильной, расширялась и изменялась, будучи в принципе здоровой и только местами тронутой проказой нищеты и несправедливости, но оставаясь достаточно сильной, чтобы справиться с любой болезнью. Интересно, как бы это понравилось убийцам? Теперь им нечему завидовать, некуда идти и не с кем сражаться. Это стало правдой для каждого живого существа на Земле.
– Ты заблуждаешься,
– Я имел в виду выступление, - мягко сказал Сонни.
– Мне хотелось бы сидеть здесь, и чтобы было как... как...
Ах вот в чем дело, туманно подумал Пит. Чтобы было куда пойти, хотя бы на несколько минут...
– Я знаю, - сказал он наконец, и из голоса его исчезла жесткость.
Когда включили передатчик, звуковые помехи прекратились. Свет вихрем закружился по экрану и образовал алмазный узор. Пит настроил резкость, цвет и контрастность.
– Погаси свет, Бонза. Я хочу видеть только Стар Антим, - сказал он.
Сначала было как обычно. Стар Антим никогда не пользовалась фанфарами, проникновением образов, разнообразием цветов и шумов, которые применяли ее современники. Черный экран, а потом - щелк!
– и блеск золота. Он был везде, резкий и чертовски интенсивный. Это не изменилось. Изменились, пожалуй, глаза, которые на это смотрели. После появления на экране она всегда несколько секунд стояла неподвижно, была как на портрете, со своей белой шеей и спокойным лицом. Глаза у нее были открытыми и сонными, лицо живым, но неподвижным.
Потом в ее глазах, которые казались зелеными, а были голубыми с золотыми крапинками, стало возникать сознание, и вот она проснулась. После этого стали заметны ее приоткрытые губы. Это что-то в глазах сделало их заметными, хотя ничто еще не шевельнулось. Только через некоторое время она медленно наклонила голову, так что часть золотых крапинок словно подхватили золотые брови. Глаза еще не смотрели на зрителей, они смотрели на меня, только на меня и на МЕНЯ.
– Привет, - начала она, словно сонное видение. У нее были слегка неровные зубы маленькой девочки.
Бонза задрожал, раскладушка, на которой он лежал, заскрипела. Сонни раздраженно шевельнулся, Пит вытянул руку в темноту и ухватился за ножку кровати. Скрип прекратился.
– Можно петь?
– спросила Стар. Стала слышна музыка, правда, очень далеко.
– Это старая песня, одна из лучших. Простая, но глубокая, идущая от мужчин и женщин, составляющих часть человечества, ту часть, которая не знает алчности, ненависти, страха. Это песня о радости и силе. Моя любимая. А для вас?
Музыка усилилась, Пит узнал две первые ноты вступления и тихо выругался. Все не так. Эта песня не подходила для... она была частью...
Сонни сидел зачарованный, Бонза спокойно лежал.
Стар Антим начала петь. Голос у нее был низкий и сильный и в то же время мягкий, с легкой вибрацией в конце фразы. Звуки без видимого усилия плыли с ее лица, с ее длинных волос, с ее широко расставленных глаз. Ее голос, как и лицо, был тонирован и чист, он был голубым и зеленым и прежде всего золотым.
Когда ты дал мне свое сердце,
Ты дал мне весь мир,
Дал мне ночи и дни,
И громы, и розы, и зелень трав,