Гротески
Шрифт:
– Это верно, - протянул Ангел задумчиво.
– Правое крыло центра, - продолжал гид, - это небольшая, но шумная Пятая партия. Члены ее играют на кларнете и тамбурине, на барабане и аккордеоне, это - потомки Древнего Пророка, а также последние из тех, кто, следуя за пророком более молодым, примкнул к ним в дни Великой Заварухи. Меняя свои формулировки с каждым новым открытием в науке, они утверждают, что "добро" - это сверхчеловек, бесплотный, но телесный, с началом, но без конца. Это очень привлекательная теория, она позволяет им говорить Природе: "Je m'en fiche de tout cela! {Плевать мне на все! (франц.).} Обо мне позаботится мой старший брат - во как!!!" Ее можно назвать антропоморфином, ибо она особенно
– Вы очень терпимы, - заметил Ангел.
– Сэр, - сказал гид, - к старости все яснее видишь, что человек просто не может не мыслить себя как суть вселенной, а отдельные люди - не считать себя средоточием этой сути. Для таких основывать новые верования биологическая потребность, и неразумно было бы им мешать. Это предохранительный клапан, та форма страсти, в которую выливается пламень молодости у людей, переваливших за пятьдесят лет, как мы видим на примере пророка Толстого и других знаменитостей. Но вернемся к нашей теме. В центре, разумеется, расположено подавляющее большинство - те, кто придерживается взгляда, что никаких взглядов на природу "добра" у них нет.
– Никаких?
– переспросил Ангел озадаченно.
– Ни малейших. Это - единственные подлинные мистики; ибо что такое мистик, если не человек, твердо убежденный в необъяснимости собственного существования? К этой группе принадлежит основная масса Трудяг. Многие из них, правда, ничтоже сумняшеся повторяют то, что им говорят, о "добре" другие, как будто сами до этого додумались, но ведь так поступает большинство людей спокон века.
– Верно, - согласился Ангел.
– Мне приходилось это наблюдать во время моих странствий. Не будем тратить на них лишних слов.
– Не говорите, сэр, - возразил гид.
– Такие люди разумнее, чем кажется с первого взгляда. Вы только подумайте, что сталось бы с их мозгами, если бы они попытались мыслить самостоятельно. К тому же, как вам известно, всякое определенное мнение относительно "добра" очень утомительно, и большинство людей полагает, что лучше "не тревожить спящих собак", чем допускать, чтобы они лаяли у тебя в голове. Но я скажу вам кое-что еще, - добавил гид.
– У бесчисленных этих людей есть своя тайная вера, древняя, как мир: для них единственно важное на свете - это чувство товарищества. И сдается мне, что, если брать "добро" в узком смысле, это превосходная вера.
– А, бросьте, - сказал Ангел.
– Прошу прощения, сэр. На левом крыле центра группируются все более многочисленные сторонники того взгляда, что, поскольку все на свете очень плохо, "добро" есть конечный переход в небытие.
– "Покой, последний покой", - как сказал поэт. Вспомните избитую цитату "Быть иль не быть". Сейчас я говорю о тех, кто отвечает на этот вопрос отрицательно, - о пессимистах, притворяющихся оптимистами для обмана простодушной публики. Произошли они, несомненно, от тех, кого некогда называли "теософами" - была такая секта, которая предугадала все, а затем возжаждала уничтожения; или же от последователей Христианской науки, - для тех вещи как они есть были просто невыносимы, поэтому они внушали себе, что ничего нет, и, помнится, даже достигали в этом некоторых успехов. Мне вспоминается случай с одной дамой, которая потеряла свою добродетель, а затем снова сбрела ее, вспомнив, что у нее нет тела.
– Очень любопытно, - сказал Ангел.
– Я хотел бы ее расспросить, после лекции запишите мне ее адрес. А теорию перевоплощения кто-нибудь еще исповедует?
– Понятно, что вас это интересует, сэр, поскольку адепты этого учения, связанные старым, нелепым земным правилом "дважды два четыре", вынуждены
– Не понимаю, - сказал Ангел.
– А между тем это очень просто, - сказал гид.
– Ведь всеми признано, что когда-то на земле не было жизни. Значит, первое воплощение - нас учили, что то была амеба - уже включало в себе дух, явившийся, возможно, свыше. Может быть, даже ваш, сэр. Далее, всеми также признано, что когда-нибудь на земле снова не будет жизни; а значит, последний дух ускользнет в какое-то воплощение уже не на земле, а, возможно, ниже; и опять-таки, кто знает, сэр, может быть, это будет ваш дух.
– Я не могу шутить на такие темы, - сказал Ангел и чихнул.
– Тут не на что обижаться, - сказал гид.
– Последняя группа, крайняя левая, к которой я и сам в некотором роде принадлежу, состоит из небольшого числа экстремистов, полагающих, что "добро" - это вещи как они есть. Они считают, что все сущее было всегда и всегда будет; что оно лишь расширяется, и сжимается, и расширяется вновь, и так без конца; и что поскольку оно не могло бы расшириться, если бы не сжималось, поскольку без черного не могло бы быть белого, и не может быть ни удовольствия без боли, ни добродетели без порока, ни преступников без судей, постольку сжимание, и черное, и боль, и порок, и судьи - не "зло", но всего лишь отрицательные величины; и что все к лучшему в этом лучшем из миров. Это - оптимисты вольтерианского толка, притворяющиеся пессимистами для обмана простодушной публики. Их девиз "Вечное изменение".
– И они, вероятно, считают, что у жизни нет цели?
– Вернее, сэр, что сама жизнь и есть цель. Ибо согласитесь, при всяком ином толковании цели мы должны предположить свершение, то есть конец; а конца они не признают, как не признают и начала.
– До чего логично!
– сказал Ангел.
– У меня даже голова закружилась. Стало быть, вы отказались от идеи движения ввысь?
– Отнюдь нет. Мы взбираемся на шест до самого верха, но потом незаметно соскальзываем вниз и снова лезем вверх; а поскольку мы никогда не знаем наверняка, лезем ли мы вверх или скользим вниз, это нас не тревожит.
– Полагать, что так будет продолжаться вечно, - бессмыслица.
– Это нам часто говорят, - отвечал гид, нимало не смутившись.
– А мы все же полагаем, что истина у нас в руках, несмотря на шуточки Пилата {Намек на евангельскую легенду о том, как Понтий Пилат, римский наместник в Иудее, в ответ на слова Христа, что он пришел в мир свидетельствовать об истине, возразил: "Что есть истина?"}.
– Не мне спорить с моим гидом, - надменно сказал Ангел.
– Разумеется, сэр, ведь широты взглядов всегда следует остерегаться. Мне вот нелегко верить в одно и то же два дня подряд. А главное - во что бы ни верить, едва ли это подействует на истину: она, как видно, обладает некоей загадочной непреложностью, если вспомнить, сколько усилий люди периодически прилагают к тому, чтобы ее изменить. Однако смотрите, мы как раз пролетаем над Столичной Скинией, и если вы будете так любезны сложить крылья, мы проникнем туда через люк-говорлюк, который позволяет здешним проповедникам время от времени возноситься в высшие сферы.
– Погодите!
– сказал Ангел.
– Я сначала сделаю несколько кругов, пососу мятную конфетку: в таких местах у публики часто бывает насморк.
Распространяя вокруг себя соблазнительный запах мяты, они нырнули вниз через узкие врата в крыше и уселись в первом ряду, пониже высокого пророка в очках, который держал речь о звездах. Ангел тут же уснул крепким сном.
– Вы лишили себя большого удовольствия, сэр, - сказал гид с укором, когда они покидали Скинию.
– Зато я славно вздремнул, - весело отозвался Ангел.
– Ну что может смертный знать о звездах?