Гроздь

Набоков Владимир Владимирович

Он каплет в ночь росою ледяной и янтарями благовоний знойных, и нагота твоих созвучий стройных сияет мне как бы сквозь шелк цветной.

Безвестен я и молод в мире новом, кощунственном, но светит все ясней мой строгий путь: ни помыслом, ни словом не согрешу пред музою твоей.

1920

II. ТЫ

“Когда, туманные, мы свиделись впервые…”

Когда, туманные, мы свиделись впервые, когда задумчиво вернулся

я домой, мне все мерещились глаза твои живые сквозь дымку чуждости. Я заперся в немой и светлой мастерской, моих видений полной, где в солнечной пыли белеет бог безмолвный, где музу радуют два бронзовых борца, их мышцы вздутые, лоснящиеся спины, и в глыбе голубой сырой и нежной глины я призрак твоего склоненного лица руками чуткими по памяти наметил: но за туманами еще таилась ты, и сущности твоей тончайшие черты в тот день я не нашел. И вновь тебя я встретил, и вновь средь тишины высокой мастерской, забыв наружный мир, с восторгом и тоской, я жадно стал творить, и вновь прервал работу… Чредой сияли дни, чредой их позолоту смывала мгла ночей. Я грезил и ваял, и приходил к тебе, простые слышал речи, глубокий видел взор, и после каждой встречи чертою новою, волшебной наполнял несовершенное твое изображенье. Порой казалось мне, что кончен тонкий труд, что под рукой моей твои уста поют, что я запечатлел живое выраженье, все тени, все лучи любимого лица… но, встретившись с тобой, я чувствовал, как много еще не найдено, как смутно, как убого подобие твое… Далече до конца, но будет, будет час, когда я, торжествуя, нас разделявшую откину кисею, сверкнет твоя душа, и Счастьем назову я работу лучшую, чистейшую мою.

“Мечтал я о тебе так часто, так давно…”

Мечтал я о тебе так часто, так давно, за много лет до нашей встречи, когда сидел один, и кралась ночь в окно, и перемигивались свечи.

И книгу о любви, о дымке над Невой, о неге роз и море мглистом я перелистывал — и чуял образ твой в стихе восторженном и чистом.

Дни юности моей, хмельные сны земли, мне в этот миг волшебно-звонкий казались жалкими, как мошки, что ползли в янтарном блеске по клеенке…

Я звал тебя. Я ждал. Шли годы, я бродил по склонам жизни каменистым и в горькие часы твой образ находил в стихе восторженном и чистом.

И ныне, наяву, ты, легкая, пришла, и вспоминаю суеверно, как те глубокие созвучья-зеркала тебя предсказывали верно.

СОНЕТ

Весенний лес мне чудится… Постой, прислушайся… На свой язык певучий переведу я тысячи созвучий, что плещут там под зеленью святой.

И ты поймешь, и слух прозрачный твой все различит: и солнца смех летучий, и в небе вздох блестящей легкой тучи, и песню пчел над шепчущей травой.

И ты войдешь тропинкою пятнистой туда, в мой лес, и нежный и тенистый, где сердце есть у каждого листка,

туда, где нет ни жалоб, ни желаний, где азбуке душистой ветерка учился я у ландыша и лани.

“Позволь

мечтать… Ты первое страданье…”

Позволь мечтать… Ты первое страданье и счастие последнее мое, я чувствую движенье и дыханье твоей души… Я чувствую ее, как дальнее и трепетное пенье… позволь мечтать, о, чистая струна, позволь рыдать и верить в упоенье, что жизнь, как ты, лишь музыки полна.

“Ее душа, как свет необычайный…”

Ее душа, как свет необычайный, как белый блеск за дивными дверьми, меня влечет. Войди, художник тайный, и кисть возьми.

Изобрази цветную вереницу волшебных птиц, огнисто распиши всю белую, безмолвную светлицу ее души.

Возьми на кисть росинки с розы чайной и красный сок раскрывшейся зари. Войди, любовь, войди, художник тайный, мечтай, твори.

“Когда захочешь, я уйду…”

Когда захочешь, я уйду, утрату сладостно прославлю, — но в зацветающем саду, во мгле пруда тебе оставлю одну бесценную звезду.

Заглянешь ты в зеркальный пруд и тронешь влагу, и движенья беспечных рук звезду вспугнут, но зыбь утихнет, отраженье вернется вновь, шепнет: я тут…

Ты кинешь камешек, и вновь зыбь круговая гладь встревожит. О, нет, звезде не прекословь, растаять в сумраке не может мой лучший луч, моя любовь…

Над влагой душу наклоня, так незаметно ты привыкнешь к кольцу тончайшего огня; и вдруг поймешь, и тихо вскрикнешь, и тихо позовешь меня…

“О, светлый голос, чуть печальный…”

О, светлый голос, чуть печальный, слыхал я прежде отзвук твой, пугливый, ласково-хрустальный, в тени под влажною листвой и в старом доме, в перезвоне подвесок-искорок… Звени, и будут ночи, будут дни полны видений, благовоний; забуду ветер для тебя, игравший в роще белоствольной, навек забуду ветер вольный, твой лепет сладостный любя… Очарованье звуковое, не умолкай, звени, звени. Я вижу прошлое живое, между деревьями огни в усадьбе прадеда, и окна открыты настежь, и скользят, как бы шелковые волокна, цветные звуки в темный сад, стекая с клавишей блестящих под чьей-то плещущей рукой и умолкая за рекой, в полях росистых, в синих чащах.

“Все окна открыв, опустив занавески…”

Все окна открыв, опустив занавески, ты в зале роялю сказала: живи! Как легкие крылья во мраке и блеске, задвигались руки твои.

Под левой — мольба зазвенела несмело, под правою — отклик волнисто возник, за клавишем клавиш, то черный, то белый, звеня, погружался на миг.

В откинутой крышке отливы лоснились, и руки твои, отраженные там, как бледные бабочки, плавно носились по черным и белым цветам.