Гуарани
Шрифт:
Когда они вышли на площадку, Айрес Гомес выпрямился и многозначительно изрек:
— Закон, статут, устав, дисциплина — или называйте это как хотите, — которым подчиняется всякий, кто вступает в отряд сеньора кавальейро дона Антонио де Мариса, знатного фидалго, прямого потомка рода Марисов.
Тут эскудейро откашлялся и продолжал:
— Пункт первый: повиноваться без возражений. За нарушение смерть.
Итальянец кивнул головой в знак согласия.
— Это означает, мессер итальянец, что ежели в один прекрасный день сеньор дон Антонио прикажет вам прыгнуть с этой скалы — сотворите молитву и
Лоредано улыбнулся.
— Пункт второй: довольствоваться тем, что вам дают. Кто нарушит…
— Сделайте милость, сеньор Айрес Гомес, не трудитесь напрасно: я знаю все, что вы собираетесь мне сказать, и готов вас избавить от этой обязанности.
— Что это значит?
— Это значит, что мои товарищи, сначала один, потом другой, успели уже описать мне всю эту церемонию.
— Позвольте…
— Это излишне; я все знаю, все принимаю. Готов поклясться во всем, чего вы от меня требуете.
Сказав это, итальянец повернулся на каблуках и направился к кабинету дона Антонио, в то время как эскудейро, раздосадованный тем, что ему не дали довести до конца ритуал посвящения, так много для него значивший, пробурчал:
— Неладный это человек!
Лоредано вошел в комнату дона Антонио.
— Ну, так как же? — спросил фидалго.
— Я согласен.
— Хорошо. Но есть еще одно обстоятельство, о котором Айрес Гомес, разумеется, не упомянул.
— Какое, сеньор кавальейро?
— А то, что дон Антонио де Марис, — сказал фидалго, кладя руку на плечо итальянца, — не только суровый начальник, но и верный друг. Я хозяин этого дома и отец той семьи, к которой отныне принадлежите и вы.
Итальянец склонил голову, чтобы засвидетельствовать свою благодарность, но вместе с тем и скрыть овладевшее им волнение.
Услышав благородные слова фидалго, он не мог не почувствовать смущения: в голове у него рождался план интриги, которую он тогда уже начал плести; план этот, как мы знаем, окончательно созрел лишь год спустя.
Покинув место, где он спрятал свое сокровище, новоиспеченный авентурейро направился прямо к дону Антонио де Марису и попросил приюта — он знал, что в этом доме никому не отказывают в гостеприимстве. Он намеревался отправиться в Рио-де-Жанейро и там уже решить, как ему лучше поступить.
Когда в руках Лоредано оказался драгоценный свиток, ему представилось, что он может действовать двумя путями.
Либо поехать в Европу и продать свою тайну Филиппу Второму или государю какой-нибудь другой, могущественной и враждебной Испании страны.
Либо разработать собственными силами, с помощью нескольких нанятых для этой цели авентурейро, сказочные богатства этих залежей, которые должны вознести его на вершины могущества.
Последнее больше ему улыбалось, но пока он окончательно еще не остановился ни на одном из этих решений. Спрятав свою тайну в надежном месте и избавившись от мучившего его страха, что кто-то о ней узнает, итальянец, как мы уже сказали, нашел нужным попросить гостеприимства у дона Антонио де Мариса.
Там он выработает план действий, которому должен следовать, а потом вернется, чтобы достать зарытый в землю пергамент, и с ним найдет путь к богатству,
Очутившись в доме фидалго, бывший монах, как человек наблюдательный, присмотрелся к обстановке, и нашел, что она вполне благоприятна для осуществления замысла, который уже рождался в его голове, но не успел еще превратиться в тщательно разработанный план.
Наемные солдаты, продающие свою свободу, совесть и даже жизнь, по-настоящему ценят только одно — деньги. Их господином, начальником и другом становится тот, кто дороже заплатит. Брат Анджело знал людей, и потому стоило ему немного освоиться с распорядком жизни этого отряда авентурейро, как он уже понял, с какими людьми он имеет дело.
«Они очень мне пригодятся», — сказал он себе.
Но случилось нечто такое, что смешало все его карты.
Он увидел Сесилию.
От встречи с этой девушкой, целомудренной и чистой, буйные страсти итальянца, которые он так долго вынужден был подавлять, вспыхнули вдруг как порох.
Все, что сдерживалось в нем монастырской жизнью, вое неукротимые желания, которые ряса монаха сковывала в нем, как толстая корка льда, весь жар молодости, загубленной в бдениях и постах, — все это прилило вдруг к сердцу, сдавило горло.
И вот этой душой, закореневшей в пороках, но еще ни разу не любившей, овладела великая жажда наслаждения. Чувство заговорило в нем с той же необузданной, дерзновенной силой, какая направляла всю его жизнь.
Он понял, что девушка эта нужна ему не меньше, чем сокровища, о которых он столько мечтал. Разбогатеть ради нее, завладеть ею, чтобы полнее насладиться богатством, — вот что сделалось с этого дня его единственным стремлением, подчинившим себе все остальное.
Один из авентурейро уехал. Лоредано попросился на его место и, как мы уже видели, был принят. Дальнейший план наметился сам собой.
Что это за план, мы уже знаем: итальянец хотел сделаться главою отряда, похитить Сесилию, отправиться к серебряным залежам, увезти оттуда столько серебра, сколько будет в его силах, поехать в Баию, напасть на какой-нибудь испанский корабль, взять его на абордаж и, подняв паруса, уплыть в Европу.
Там он снарядит несколько пиратских судов, вернется в Бразилию, разработает залежи, добудет несметные богатства и… Взору его открывался мир, полный надежд, большого будущего и счастья.
В течение целого года он тщательно обдумывал свое предприятие, стараясь предусмотреть все. Он сумел склонить на свою сторону двух авентурейро, пользовавшихся немалым весом в отряде, — Руи Соэйро и Бенто Симоэнса. При их содействии он и рассчитывал успешно завершить свое дело.
Готовился он втихомолку, втайне от всех. В отряде было только два человека, которые могли его выдать. Но Лоредано был не из тех людей, что попадаются впросак, и ни за что бы не дал своим сообщникам оружие, которое те могли бы потом обернуть против него самого. Вот почему он и рассказал им о завещании, переданном дону Антонио де Марису.
На самом деле в завещании этом он и не думал раскрывать свои планы, он только намекал на измену обоих авентурейро, давая понять, что они пытались вовлечь его в заговор. Таким образом, монах собирался отметить ложью даже минуту смерти, когда вместо него должен был заговорить пергамент.