Гугеноты
Шрифт:
Тому же, но уже другими наставниками, обучались другие королевские дети.
Но если братья отличались жестокостью, бессердечием и человеконенавистничеством, то их сестренка, поверхностно усвоив все это, не остановилась на достигнутом и все чаще исчезала с фрейлинами, чтобы полюбоваться на обнаженные тела их любовников, вдоволь насладиться зрелищем совокупления человеческих тел и воочию увидеть пьяные оргии, которые устраивают полностью обнаженные придворные в ее присутствии. Иногда, желая поделиться своими открытиями, она звала своих братьев, и те
Что касается плоти самой Маргариты, то она властно заявила о себе уже в возрасте десяти лет. Уже тогда юная принцесса уединялась где-нибудь с молоденькими пажами, задирала юбки и просила, чтобы ее гладили и целовали между ног. Вскоре ей этого показалось мало, и она, одновременно распахивая грудь, предоставляла для любви набухшие соски. Узнав о выходках своей дочери, королева Екатерина приказала поить юную принцессу щавелевым соком, который в известной мере охлаждал чувства. Это подействовало на первое время, но вскоре любовная страсть принцессы Марго разгорелась с новой силой, и она, подчиняясь своим нездоровым природным инстинктам, бегала по Лувру в поисках любовников. Найдя их, отдавалась тут же, на месте, сразу двум или трем.
К пятнадцати годам Маргарита стала любовницей своих братьев. Один из них, Генрих, будущий король Франции, так сильно ревновал ее, что она написала в письме одной из своих подруг:
«Не поверишь, как мне его искренне жаль. Он ревнует ко всем без исключения, обвиняя меня, что я сплю с каждым, кому вздумается обладать мною; неужто ему до сих пор не льстит, что его конь, на которого он меня посадил, был моим первым?»
Однако не буду забегать вперед, ибо все это — тема другого рассказа. Нынче же сестричке Марго, как любовно называют ее братья, только тринадцать, и она, сидя у костра и широко расставив колени, смотрит не на пламя, лижущее хворост, и не на Бовуа, священнодействующего над яблоками; она смотрит на Генриха Наваррского и на Агриппу Д'Обинье, видя в каждом из них самца и соображая, кому первому отдаться. Быть может, двум сразу, ведь они друзья и всегда вместе?
О Д'Обинье говорить не буду, довольно уже отвлекся на Валуа. И без того все знают, что известный поэт и прозаик, автор «Мемуаров», поэм и «Всемирной истории». Добавим: ревностный гугенот, соратник Генриха IV. Ныне ему тринадцать лет.
Видя, что Агриппа уткнулся глазами в костер, а Генрих Наваррский, наоборот, не сводит любопытного взгляда с ее коленей, она лукаво спросила его:
— Нравятся?
— Что? — не понял юный принц.
— Ты ведь смотришь на мои ноги.
— Я вижу только коленки, покажи выше.
Маргарита с готовностью задрала юбку до пояса, предварительно оглядевшись, не подглядывает ли за ней мать.
— Ну как?
— Есть на что посмотреть, — с видом знатока воскликнул принц Наваррский.
— Мадемуазель, что вы делаете! — всплеснул руками Бовуа, вытаращив глаза на эту сцену. — Как вам не стыдно!
—
— Да, — не моргнув глазом, ответил Наварра.
— У кого? — ревнивым голосом спросила юная обольстительница и нахмурилась.
— У Тальси.
— У Бьянки де Тальси? Хм! — Маргарита презрительно скривила губы и сделала вид, будто ей ужасно хочется расхохотаться. — Ты слышишь, Конде?
Генрих Конде тут же подошел к ним.
— Твой кузен утверждает, что у рыжей Бьянки ноги лучше, чем у меня. Что ты на это скажешь?
— Скажу, что ему виднее, раз он видел вас обеих голыми, — ответил сын полководца Людовика Конде, который уже успел научить будущего вождя протестантов тому, чем в совершенстве владел сам. — По мне, так хороши те, к которым можно прижаться.
Генрих Наваррский расхохотался:
— Вот это ответ! Что ты теперь скажешь, кузина Марго?
— Скажу, что этой ночью я начну с Конде и позволю ему сколько угодно касаться моих ног.
— А меня? — хитро подмигнул сын Антуана Бурбонского. — Меня ты подпустишь к себе?
— Ты будешь вторым, — заявила юная принцесса.
— Черт знает, чем вы тут занимаетесь, — внезапно влез в разговор Генрих Валуа, будущий король Франции, подходя к ним и усаживаясь на бревно рядом с сестрой, к которой всегда был неравнодушен.
Он недобро поглядел в сторону обоих принцев и повернулся к Маргарите:
— Бесстыжая, тебе следовало бы надрать задницу березовыми прутьями, которые горят в этом костре.
— Лучше надери ее тем, что висит у тебя между ног, — ответила Маргарита, с вызовом глядя на брата.
Генрих прикусил язычок, соображая, что ответить. Конде рассмеялся; Бурбон не сводил глаз с ног юной красавицы; Д'Обинье плюнул и отошел в сторону; Бовуа рыскал рядом в поисках топлива.
— Тебе мать давала сегодня пить сок? — наконец нашелся Генрих Анжуйский.
Марго фыркнула:
— Как может подействовать это дурацкое питье, когда вокруг столько мужчин? Целых три Генриха, не хватает только четвертого. Ах, кстати, вот и он. Эй, Гиз, иди сюда! Молодой человек, прогуливавшийся неподалеку с одной из фрейлин, услышав свое имя, обернулся. Маргарита поманила его рукой.
— Ну вот, теперь все в сборе, — объявила она. — Осталось узнать у господина Гиза о результатах его переговоров с мадемуазель Рош. Ведь вы с ней собираетесь спать в эту ночь, не правда ли, кузен?
Генрих Гиз, воспитание которого не отличалось такой фривольностью, как у королевских детей, покосившись на Генриха Наваррского и Конде, хмуро ответил:
— Во всяком случае, я не собираюсь обсуждать этот вопрос в присутствии своих недругов по партии.
Лица обоих протестантов нахмурились.
— Отчего же? — весело воскликнула Маргарита, не обращая на это внимания. — Кажется, они ничуть не хуже любых других. Что касается меня, то мне искренне наплевать на их убеждения по поводу веры, да и на ваши тоже.