Гуль
Шрифт:
Я откатился в сторону, а она упала на острые обломки стола. Крови стало больше. Москвиной стало хуже. Она больше не могла так резко подняться, но ей двигало что-то куда более сильное, чем простые человеческие желания. Вгрызаясь ногтями в разломанный пол, она ползла ко мне и размахивала ножом со скоростью движущихся лопастей вентилятора. За спиной у меня нашлась каменная статуэтка. Я схватил мужика за кудрявую голову и удирал по руке. Нож отлетел в сторону. Москвина зарычала и хотела подняться, но второй удар пришелся ей в голову.
Это было пизд*ц как странно — видеть свою скромняшку-одноклассницу,
— Да хватить бл*ть рычать!
Я схватил её за волосы и запустил через комнату в батарею. Раздался звонкий удар, грохот которого услышали соседи с первого под семнадцатый этаж. Скрюченная буквой «Г» Москвина несколько секунд полежала неподвижно, а затем приподнялась, прислонилась спиной к стене и уставилась на меня. Она пару раз моргнула, и её красные глаза стали прежними.
— Прости, прости, прости! — по щекам полились соленые ручьи. — Я не должна… Что же мне делать?!
Нож валялся неподалёку, но я его не взял. Подхватил за спинку уцелевший стул, поставил в трех метрах напротив Москвиной и сел:
— Думаю, нам нужно ещё раз поговорить.
Гуль всхлипывал и жался к батарее. Её помятое и изувеченное лицо медленно заживало. С каждой минутой она всё реже вытирала кровавые сопли-пузыри. Назвать одноклассницу Ксюшей или Ксенией у меня больше не поворачивался язык. После всего увиденного я четко осознал, что передо мной опасное, кровожадное, жаждущее плоти существо. Порез от макушки до уха затянулся. Он больше не болел. Осталась лишь пульсация в месте срастающихся волокон. Москвина успокоилась, а когда я начал её расспрашивать, она едва ли не впала в истерику, скрутилась клубочком и зарыдала. Я сходил в ванную, смыл кровь, набрал тазик холодной воды и ополоснул Москвину. Через пять минут она готова была говорить.
— Что мне оставалось делать?! — крикнула она и оскалилась, будто в её бедах был виноват я. — Что?! ЧТО?! Я же люблю его?! Что мне было делать?!
Я врезал ей пощечину. Для гуля это было то же самое, что взмахнуть перед лицом носовым платком. Но всё же сам факт моего вмешательства её отрезвил. Прерываясь на слезы, истерики и долгие молчания, Москвина рассказала мне новую историю. И эта история разительно отличалась от той, что я слышал в первый раз.
Центральной фигурой её рассказа оставался прежний Игнат. Никуда не делись и все эти: романтика, прогулки, ухаживания. Вот только оказалось, что он не силой её обратил, а она сама попросила.
— Я люблю его больше жизни…, — прошептала эмоционально вымученная Москвина, уставившись в пол.
Игнат сказал, что больше не может её обманывать, и признался — кто он есть на самом деле. Потерявшая голову от любви Москвина попросила, чтобы он её обратил, чтобы они смогли быть вместе.
— Я хотела почувствовать то же, что чувствует он. Я хотела разделить с ним горе. Хотела нести тяжесть этого бремени…
После долгих разговоров и убеждений Игнат её обратил. Они встречались целый год (Москвину обратили в лето после девятого класса, а не десятого).
— А потом что-то изменилось, — она всхлипнула. — Я делала всё!
Поэтому он тебя и бросил, подумал я. Нельзя любить человека настолько сильно. Такое никогда не заканчивается хорошо. Он не бросил её, но сказал, что больше не может встречаться с гулем, тогда как сам он был альгулем — существом на следующей ступеньке эволюции. Москвина рассказала мне о его доводах, объяснениях, сожалениях. Якобы каждый гуль рано или поздно вырастает. Они обязаны становиться сильнее, чтобы выжить. И они обязаны чтить порядки древних предков, которые говорили о дружбе сильных с сильными, чтобы стать ещё сильнее. Звучало всё это, как обычное людское: «Дело не в тебе, дело во мне. Ты классная, а я просто ещё не понял, чего хочу… бла-бла-бла». Игнат сказал, что больше не может встречаться с обычным гулем и исчез.
— И ты решила отомстить всем гулям-мужикам на свете?
Москвина отвернулась и некоторое время молчала, а потом сказала, что всё дело в железах.
— Железах?
Она рассказала, что узнала от Игната. У каждого обращенного в задней части черепа появляются железы. Сгустки клеток. Они что-то вырабатывают и являются клеточной и генетической основой силы и трансформации гулей.
— Употребив железы другого гуля, можно стать альгулем…, — сказала Москвина, и от её слов меня перетрясло.
Она собиралась скормить мне мясо, что сделало бы меня из зародыша полноценным гулем. И пока я, словно оголодавшая собака, пожирал свою пайку, она вскрыла бы мне череп и достала железы. На мой вопрос: «Ты совсем ебну…? Какого хера ты продолжала пытаться меня убить, если я отказался от еды?», Москвина ответила:
— Железы есть и у зародышей… просто они меньше, — она в сотый раз заплакала, но скорее для виду. — Прости, Тимофей! Умоляю, прости меня! Я не знаю, как мне жить без него… Он — всё. Он — мой мир… Я не собиралась этого делать, но тут появился ты… Это было словно послание. Я не знаю!
— Чем ты питалась?
— Я не хочу сейчас об этом говорить. Мне очень и очень плохо!
— Да срать я хотел на то, что тебе плохо! — крикнул я и вмазал ей ещё одну пощечину. — А я, может, не хочу слушать твои вафельные истории любви с принцем-гулем Игнатом, из-за которого ты собиралась вскрыть мне череп и что-то оттуда сожрать! Чем ты питалась?!
Москвина быстро поняла, что разговор не перешел в разряд дружеских, даже не смотря на ведро пролитых слез. Она оставалась заложницей и рассказала, что еду приносил Игнат, и она не спрашивала, где он её брал.
— А после того, как он исчез? Семь месяцев прошло.
— Боль от разлуки ранила меня намного сильнее, чем голод и…
— Хватит этих розовых соплей! — крикнул я и посмотрел на застывшие у неё под носом кровавые сопли. Прозвучало двусмысленно. — Говори по делу, Москвина! Тебя ранило расставание, бла-бла-бла, но, несмотря на это, в холодильнике у тебя было припасено немножечко… Человеческого! Бл*ть! Мяса!
Москвина сказала, что сначала питалась тем, что оставил Игнат, а потом она договорилась с каким-то сторожем в морге. Он отдавал ей части тех, кого хоронили в закрытых гробах.