Гулящая
Шрифт:
– Как же, дождешься от Грицька обходительности! Он от спеси позабыл уже, как с людьми обходиться,- со вздохом сказала Приська и снова забралась в уголок на постели, на свое место.
Сердце ее сжималось от жгучей, безысходной тоски, тяжкие думы теснились в уме. Вся долгая жизнь расстилалась перед нею... Где ее радости, где ее веселье? Век в трудах, век в заботах,- ни погулять, ни отдохнуть. А нужда какая была, такая и осталась, с малых лет как привязалась, так и по сию пору... Все, что было доброго в сердце, все, что было живого в душе, она, как червь, источила: и краса была - не приметила, как увянула, и сила была - не приметила, куда делась; все ждала она, надеялась, да надежды - и те разлетелись; одна осталась - пристроить дочку, а там и
– Вы бы, мама, легли отдохнули,- управившись около печи говорит Христя.
– Его уж сегодня не будет,- глухо проговорила Приська.
– И впрямь отдохнуть...- И, протянув синие корявые руки, она стала взбираться на печь. Кости у нее хрустнули, сама она застонала.
Христя подняла глаза на мать, проводила ее взглядом - и сердце у нее похолодело. Такая мать, старая, иссохшая, немощная... Неужели и она доживет до этого? Не приведи бог!
Всю ночь Христю будили тяжелые вздохи матери; не раз чудился ей и сдавленный плач.
– Мама, вы плачете?
– спрашивала дочь.
И плач и вздохи на время замирали... Ветер покрывал их жалобным воем.
2
Недаром тосковала Приська, недаром ночи напролет не спала, то горько плача, то тяжело вздыхая: уже третий день миновал после Николы, а Пилипа все не было. Каждый день бегала она к Здорихе узнавать, не приехал ли Карпо. Пока его не было, надежда еще теплилась у нее в сердце, шевелилась в самой его глубине, согревала; но когда Карпо приехал и сказал, что Пилип, расторговавшись, ушел от него и что больше он с ним не встречался,- Приська вернулась домой ни жива ни мертва... У нее шумело в голове, звенело в ушах, в глазах стало темно... Она слова не смогла вымолвить; повалилась на постель и, как труп, пролежала до следующего дня.
На другой день Приська пошла разузнавать по селу, кто вернулся домой, расспрашивать, не видали ли где-нибудь ее Пилипа. Кнур говорил, что видел его в шинке; Грицько Хоменко рассказывал, что он ходил в компании с Власом Загнибедой; Дмитро Шкарубкий уверял, что в самый Николин день видел, как Пилип выходил из города. "Куда это ты?" - спросил Дмитро. "Домой".- "Разве все распродал?" - "Все",- ответил Пилип и хлопнул рукой по карману. "А ничего, что метет?" - спросил Дмитро. "Это не про нас метет!" - ответил со смехом Пилип. "Про кого же?" - "Про тех, что в каретах ездят да холода боятся",- и со смехом ушел прочь.
Кого больше ни спрашивала Приська, все отвечали, что в глаза не видали ее Пилипа; проклинали погоду, проклинали дорогу, забитую, заметенную снегом; зарекались и ездить в другой раз на эту ярмарку; рассказывали, что много народу замерзло; если кто ногу, руку или нос отморозил, это уж не в счет... Полиция и становые разъезжают повсюду, разбрасывают сугробы и откапывают замерзших... "Как дров, навалено их в полиции!" - прибавил Петро Усенко.
Приська вернулась домой заплаканная, приунывшая. Христя тоже плачет; друг дружке слова не скажут. А тут еще Грицько наседает, каждый день приходит требовать подушное - вчера был и сегодня, смотришь, идет.
– Откуда же мне взять? Видишь,
– Хлещет, наверно, горелку!
– издевается Грицько.- Все уже вернулись, а его нет.
– Может, никогда уж не вернется...
– говорит Приська.
– Черт его не возьмет! Такому ничего не сделается!
– кричит Грицько; повернется к Христе да начнет еще ее донимать... все про хлопцев говорит. Христя знает, куда Грицько гнет, но молчит, чтобы еще больше не рассердить его.
Грицько - богач, мироед: у него три пары волов, две лошади, целая сотня овец, два дома - один сдает, в другом сам живет с женой и неженатым сыном. Тихий у него сын Федор и собою хорош, трудолюбив, послушен; хмельного в рот не берет, по шинкам не таскается. Все бы хорошо, да... осенью Грицько сватал Федору Хиврю Рябченко, хоть и некрасивую, но богатую девку, а Федор уперся: "Ни за что на Хивре не женюсь".- А кого же тебе надо? Поповну, что ли?" - "Вот,- говорит Федор,- у Притыки девка хороша, Христя". Грицько так воззрился на сына, точно хотел пронзить его взглядом. "У Притыки?.. Хороша, что и говорить, да что дают за нею?" - грозно спросил он. И уж больше Федора не неволил.
С той поры он никогда не упускал случая так ли, этак ли насолить Притыке. А Федор, как назло, все больше увивался за Христей; не она к нему, а он к ней липнет. Пошли по селу разговоры: приколдовала Христя Федора и смеется над ним. Услыхал об этом Грицько, еще пуще вздурился: изругал и чуть не избил Федора, Притыку грозился со всей семьей со свету сжить, а Христю с той поры как встретит, так и начнет за хлопцев срамить. Вот и сейчас: не одно жало вонзил он в ее и без того израненное сердце... Христя молчала. Да и что говорить? До хлопцев ли ей теперь, когда в хате такая беда? Уж Приська за нее заступилась.
– Что это ты болтаешь, Грицько?
– спросила она.- Как увидишь Христю, только у тебя и разговору, что про хлопцев...
– А ты глядишь за своей дочкой?
– грозно спросил Грицько.
Сердце у матери защемило, заболело. И без того оно сжималось тяжелой тоской, а обидные эти слова будто шилом укололи его.
– Ты уж лучше за своими детьми гляди, нечего тут чужих учить...
– с обидой ответила она.
– Нет, буду учить!.. Буду учить...- закричал Грицько.
– Чему же ты будешь учить? Ты бы еще больше зеньки налил, еще бы не то увидел, - не выдержав, намекнула Приська на то, что Грицько пришел выпивши.
– Ты мне это не говори... И ты колдунья, и твоя дочка колдунья! Вы только и знаете хлопцев заманивать да приколдовывать.
– Каких хлопцев?
– изумилась Приська.
– Не знаешь? Святой прикидываешься? А кто моего Федора с ума свел? Кто его зельем поил да окуривал?.. Думаешь, не знаю? Молчи уж!
И, сверкнув пронзительно глазами, он хлопнул дверью и вышел вон из хаты.
Беда не ходит одна,- и без того огнем жжет, так нет же, еще припекает.
– Что это, Христя, говорят? О ком это говорят?
– вся в слезах, с укоризной обратилась Приська к дочери.
Христя стояла как остолбенелая, полотно полотном. Ее испугал шум, который поднял Грицько, испугал его страшный взгляд, его крикливый голос. Она слова не смогла вымолвить - так и облилась слезами.
– Так это правда?.. Правда?..
– кричала мать с такой мукой, словно сердце у нее разрывалось.
– Мама, мама!.. Ни единого слова правды!
– рыдая, ответила Христя.
Приська не знала, чему верить, кого слушать. Мысли ее мешались, раздваивались: то слышалась ей страшная буря, чудилась метель, человеческий крик, замирающий в отдалении; вот она слышит голос Пилипа, видит, как он, беспомощный, зарывается окоченелой головой в снег... Сердце ее рвется пополам; но вот перед глазами Грицько, недавняя ссора, намеки на Христю... Бог знает! Разве дочка повинится матери?.. И сердце у нее не рвется уже, а замирает, перестает биться; что-то давит ей душу, черной пеленой застилает глаза. Господи, какая мука! какая лютая, тяжкая мука!