Гувернантка
Шрифт:
Так что он встал и, исподлобья глядя на меня, вышел за дверь.
– Это неоправданная жестокость, – когда захлопнулась дверь, продолжила Мари с той же невозмутимостью. – Взрослые должны уметь управляться с детьми более лояльными методами. Я вынуждена буду рассказать о вашем решении maman.
– Благодарю вас, ma chere, вы избавите меня от необходимости идти в комнаты Елены Сергеевны.
Все время, пока между нами происходил этот животрепещущий разговор, маленький Никки выл, будто его режут, а няня, оставив Лёлечку, которая тоже начала уже всхлипывать, пыталась платком утереть
– Катюша! – наконец, не вытерпела я, морщась. – Ну, что вы делаете?! Отведите ребенка в ванную и одежду сразу отдайте Аннушке – пятна ведь останутся.
Увы, то же самое касалось и моего платья: крем-брюле, к счастью, это не так трагично, как вишневое варенье, но, если не почистить сразу, то платье будет безнадежно испорченным. Да-да, после трех месяцев работы в этом доме я могла бы написать небольшую брошюру об исследовании и способах отчистки пятен. Чтобы спасти платье, я встала и, еще раз окинув оставшихся детей строгим взглядом, вышла из столовой.
Почему у этих детей такое отвратительное воспитание? Потому что я дрянная гувернантка. Оправданий я для себя не искала, прекрасно отдавая себе отчет в том, что нахожусь в этом доме лишь потому, что так сложились обстоятельства. При первой же возможности я намеревалась покинуть эту семью. Иногда я вообще не понимала, что я, одна из лучших выпускниц Смольного и племянница графа Шувалова, здесь делаю. Будто дурной сон, который все никак не кончится…
А покинув столовую, я вдруг вспомнила, что дети это далеко не самое ужасное, с чем я здесь столкнулась: некто подступил ко мне сзади и, обхватив за талию, притянул к себе.
– Лидочка, зайчонок мой, зачем вы носите эти отвратительные корсеты? Все доктора давно уже признали, что это вредно, – шептали мне на ухо, царапая усами щеку.
M-r Полесов-старший собственной персоной – трудно было бы его не узнать. Это первые недели две меня, наивную смолянку, подобное обхождение приводило в шок, а потом я как-то попривыкла. Это стало таким своеобразным ритуалом и нашей маленькой тайной от всего семейства и его жены в частности.
Сейчас, например, я больше изображала голосом возмущение, чем была возмущена на самом деле:
– Георгий Палыч! – вспыхнула я, не без труда размыкая кольцо его рук. И потом только продолжила более мягко: – Кто-нибудь ведь войти может.
Георгий Павлович Полесов, или просто Жоржик, как звали его друзья и родственники, был весьма импозантным мужчиной в самом расцвете лет. Хитрющее выражение лица Мари явно унаследовала от папеньки, лицо это было не лишено привлекательности, что позволяло Жоржику считать себя едва ли не первым дон-жуаном нашей улицы. А особенной его гордостью были усы, которые он старательно подвивал, напомаживал и вообще носился с ними так, как не всякая барышня носится со своими локонами.
– Кто это вас так из моих сорванцов? – Жоржик, блаженно улыбаясь, кивнул на измазанную мою щеку.
– Ваш любимец, как всегда, – отозвалась я, тоже улыбаясь. – Я его наказала, а Мария Георгиевна обещала нажаловаться Елене Сергеевне.
– И правильно сделали, что наказали, зайчонок мой. А об Еленочке можете не
– Георгий Палыч, мне нужно умыться, – снова увернулась я, благо дверь была прямо за моей спиной.
Право, после его прикосновений мне хотелось не только умыться, но и долго тереть свое тело мочалкой. Меня все еще передергивает, стоит вспомнить, как однажды ночью, едва я поступила в этот дом, я была разбужена оттого, что меня целуют и пытаются задрать ночную сорочку. Уж не знаю, как он раздобыл ключ в мою спальню – я всегда запиралась на ночь. Мне очень хотелось закричать тогда и столкнуть его с себя, но сил моих явно было маловато. И помощи ждать неоткуда: хозяйские спальни в другом крыле, а здесь только слуги, которые едва ли решатся пойти против хозяина. Рассчитывать можно было только на себя, и я, собрав остатки хладнокровия, нащупала на прикроватной тумбочке графин с водой, который тотчас и обрушила на голову Полесова, что его порядком остудило.
Уже утром Жоржик вызвал меня к себе – голова его была перебинтована – и несколько обиженно сказал:
– Вы же понимаете, Лидия Гавриловна, что после… произошедшего я вас более держать в своем доме не могу. Нехорошо вы поступили, право. Драться-то было зачем?
Я подобного разговора ожидала, потому приготовилась:
– Отчего же не можете? – изумилась я. – Очень даже можете, потому что, если я потеряю это место, то Елена Сергеевна в тот же день получит по почте ваши записки, которые вы имели неосторожность писать мне. Боюсь ей очень не понравится содержимое.
Елена Сергеевна, супруга Полесова – тихая, добрая и покорная женщина, родившая ему пятерых детей. Пятой была Лёлечка, которая, слава Богу, в мое распоряжение пока не поступила. Так вот, по непонятной мне причине Полесов как огня боялся, что Елена Сергеевна о его многочисленных похождениях узнает.
Вот и сейчас, услышав, что я сохранила его записки и собираюсь пустить их в ход, он немедленно побледнел и замотал головой, тут же изменив решение о моем увольнении.
В результате я получила прибавку к жалованью, а на ночь теперь подпирала дверь стулом, который обязательно опрокинется, если дверь откроют снаружи. Но особенных посягательств на мою честь с тех пор больше не было, а маленькие вольности я ему прощала, предпочитая с Полесовым не ссориться.
Возвращалась в столовую я очень осторожно – глядя себе под ноги, внимательно осмотрев стул и даже подняв взгляд на потолок. Дети с самым невинным выражением лиц доедали завтрак.
Значит, просто соль в кофе, либо сахар в яичнице. Я сделала маленький глоток из чашки и удовлетворенно улыбнулась – соль.
Глава II
Как было сказано, я жила у Полесовых в гувернантках уже три месяца. До меня детьми занималась совсем юная истеричная бывшая гимназистка – у меня имелись подозрения, что истеричной она сделалась как раз в процессе работы. До нее была, кажется, какая-то пожилая сердобольная англичанка, потакающая детям во всем и, как следствие, неимоверно разбаловавшая их.