Гвардеец
Шрифт:
— Что я могу от него ожидать? Если выйду отсюда, конечно…
Кирилл Романович задумался.
— Все что угодно. Дуэли здесь еще не получили такого распространения, как в Европе. Дворяне сводят счеты другим способом. Самый распространенный — подкараулить, навалиться большим числом и избить до полусмерти. Те, что побогаче — нанимают убийц. Есть такие, что не брезгуют клеветой и наветами, но это на крайний случай. В Тайной канцелярии умеют отличать ложь от правды. Поверьте, тому, кто заявит, придется не сладко. Но, — многозначительно произнес он, — расслабляться
— Вы можете вытащить меня из тюрьмы? — с надеждой спросил я.
— Увы, — вздохнул гость. — Рад бы, но это не в моей власти. Более того, скоро нам придется проститься, ибо я не могу долго находиться в этом хронопотоке. Мое состояние слишком нестабильное.
— Но что мне может помочь?
— Попробуйте сыграть на том, свидетелем и непосредственным участием чего вы стали, — посоветовал Кирилл Романович.
— Имеете в виду нападение на Месснера?
— Да. Поручик был доверенным лицом Миниха. Он состоял в так называемом «безвестном карауле», занимавшемся слежкой за Елизаветой Петровной. Месснеру удалось узнать важную информацию, он собрался доставить ее патрону, но люди Лестока устроили засаду. Остальное произошло на ваших глазах.
— Каким образом это можно использовать? — заинтересовался я.
— Не знаю, — вздохнул гость. — Но это все, чем могу помочь. Придумайте, что-то, Игорь Николаевич. Вы — умный человек, — он помялся и, наконец, выдавил:
— Очень жаль: мое время истекло. Я больше не могу здесь находиться. Хорошо было с вами, но, увы…
— Мы увидимся? — спросил я.
— Все может быть, Игорь Николаевич. Желаю успеха! Прощайте!
— До свидания, Кирилл Романович, — поправил я.
Он внимательно всмотрелся в меня и неожиданно крепко стиснул мою руку.
— Вы правы, до свидания.
Гость потушил на свечку, и как только наступила темнота, стало ясно — в камере его больше нет. Исчез — испарился и все.
Кстати, забыл спросить, а елизаветинский переворот — не их ли рук дело? Ну да уже поздно, Кирилл Романович умчался в другое измерение, оставив меня одного. Я кое-как устроился и заснул. Сон был зыбким, грезилась разная ерунда: школьные годы; коммуналка, в которой мы раньше жили; женщина, очень добрая, излучающая добро и уют, она произносила ласковые успокаивающие слова, а сердце мое переполнялось нежностью.
«Мама», — всплыла подсказка в памяти.
Но она не была моей матерью. Я впервые видел эту женщину, однако, откуда во мне столько чувств? Может… она — мама Дитриха. Кирилл Романович говорил, что душа погибшего немца отставила отпечаток в теле. Тогда чем все закончится? Не начнется ли шизофрения? Каким образом, я смогу отличить свои мысли от тех, что могут принадлежать Дитриху? Нет, хватит. Так и на самом деле чокнуться можно.
С такими мыслями я проснулся, трясясь от холода. Да и есть хотелось со страшной силой, во рту давно уже ни крошки не было. Но никто не спешил включать обогреватель и не нес чашечку утреннего кофе. До меня никому не было дела.
Чтобы размять занемевшие мышцы стал приседать, стараясь не стукнуться
Интересно, где Карл, чем сейчас занимается? Сидит в одиночке или в общей камере, «наслаждаясь» сомнительным обществом.
В коридоре загромыхало. Это ко мне? Я приподнялся и присел на лежанке, дверь отворилась.
— Выходи на допрос.
Суровый голос хорошо вязался с широкоплечей, будто вырубленной из камня фигурой тюремщика.
Понятно, завтрак откладывается. Произнесенная в уме шутка — глупая, но необходимая: я старался приободрить себя, чтобы охватившее уныние не было слишком заметно. Чего-то хорошего от допроса в Тайной канцелярии ждать не стоит. Это заведение спустя без малого триста лет оставило дурную память. Репутация как у НКВД, КГБ, Моссада и ЦРУ вместе взятых. Хотя… может, у страха глаза велики. Авось, что-то удастся придумать.
Собственно, в чем моя вина? Да, убил Звонарского и его лакея, но они явно занимались неблаговидными делишками. По сути это была вынужденная самооборона, защищался, как мог. К тому же, я вроде как считаюсь иностранным подданным. Вдруг допрашивать меня можно лишь в присутствии посла? Хотя этот вариант кажется слишком сомнительным. Тайная канцелярия[6] вряд ли заморачивалась такими пустяками.
Ой, кстати, а чье у меня подданство? Кирилл Романович сказал, что Дитрих был курляндцем. Из обрывочных знаний по курсу школьной истории помню, что Курляндией называлась часть нынешней Латвии со столицей в Митаве, номинально принадлежавшая Польше. Что самое интересное — хоть и плачутся нынешние прибалты о временах Советского Союза, но настоящую оккупацию они заимели как раз в те годы. Практически вся верхушка — немецкая, свою линию — жесткую, да что там говорить — жестокую — немцы гнуть умели. Латышам жилось тяжко.
Навстречу двое солдат за руки протащили стонущего человека с голой спиной, покрытой ужасными язвами. Явственно послышался запах горелого мяса. Я отвернулся, не в силах глядеть на отвратительное зрелище. Сразу бросило в жар. Пытка здесь явление обыденное, применяется и к правым, и к виноватым. Где гарантия, что не наговорю лишнего, за что можно распроститься жизнью? Я, конечно, парень крепкий, но у всех есть предел. Опытный палач развяжет язык даже немому.
В животе разом потяжелело.
Меня ввели в небольшую комнату, поставили лицом к окну. Свет сразу ударил в глаза. После темноты одиночки солнечные лучи палили, будто лазерные пушки. Конвойный солдаты замерли как истуканы, прижав мушкеты к ногам.
Я увидел за столом Фалалеева вместе с худощавым мужчиной, который обмакнул гусиное перо в чернильницу и приготовился писать в толстой книге, похожей на амбарную. Понятно, первый — следователь, второй — писец. Сбоку загремел инструментом палач — дородный, в кожаном фартуке; другой — в ярко-красной поддевке, с прической горшком, ему ассистировал.