Гвардеец
Шрифт:
Я спрыгнул с коня, подошел к драгуну, тот продолжал удерживать разбойника стальным захватом.
— Похоже, он говорит правду. Их всего двое.
— Да-да, — затряс головой разбойник. — Видите, не врал я. Двое нас всего.
— Мать твою, борода долбанная! — вспылил драгун. — Себя под монастырь подвел и племянницу не пожалел! Знаешь, что с вами будет опосля этого?
— Дык ничего хорошего, — предположил незадачливый грабитель.
— Верно. Сколько ж вы народу ограбить успели?
— Да нисколько. Вы первые. Мы ж почему
— Хватит зубы заговаривать. Разжалобить пытаешься?
— Ничего я не пытаюсь. Так все и было.
— По миру идти не захотел, а в воры подался. У, крапивное семя! — прикрикнул драгун. — Сдам вас полицейским, а они церемониться не станут. Не до политесов. Вздернут на первом суку, чтобы больше честной народ не грабили. Хотя... — Драгун задумался. — Когда мы еще до той полиции доберемся... Вози вас с собой.
Он резким движением оттолкнул от себя бородача, вытащил пистолет, направил дуло прямо в лоб грабителя. Палец лег на спусковой курок. Разбойник сжался, девчонка закричала.
Это было как в замедленной съемке. Я едва успел отбить руку драгуна в сторону. Грохнул, да так, что уши заложило, выстрел. Пуля ударилась в дорогу, взметнув облачко пыли.
— Вы чего? — возмущенно закричал драгун. — Это же негодяи, их убивать надо при первой возможности!
— Он безоружный. Так нельзя! Вдобавок здесь его племянница. Хотите пристрелить дядю у нее на глазах? Не по-христиански это, господин прапорщик.
Я прочитал в глазах гренадер согласие с моими словами.
Драгун растерянно замигал:
— Просто поражаюсь вам, господа. Эка невидаль! Подумаешь, какая-то дворовая девка!.. С ней можно порезвиться напоследок, перед тем как укокошить. Она вполне сгодится. Если не в вашем вкусе, господа, я могу попользовать ее один.
— Мразь, — рявкнул я и мощным ударом послал его в нокаут.
Драгун распластался на дороге, дернулся и затих.
Я перевел взгляд на сжавшуюся девушку, походившую на взъерошенного воробушка:
— Забирай своего дядьку и проваливай! Быстрее, пока не передумал! Чтобы духу вашего здесь не было. Узнаю, что этим ремеслом продолжаете заниматься, — голову откручу. Лично! — Последнюю фразу я почти прокричал.
Девушка помогла встать дяде, взяла его под руку и осторожно стала подниматься с ним на холм. Они почти скрылись, как вдруг племянница остановилась, обернулась ко мне и, низко поклонившись, произнесла:
— Добро добром вернется, господин хороший.
И незадачливые разбойники исчезли в кустах.
— Надеюсь, больше приключений на сегодня не предвидится, — сказал я, вытирая со лба пот. — Давайте разбирать завалы. Путь неблизкий.
—
— С собой забирать, конечно, — пожал плечами я. — Не бросать же его здесь. А если еще кричать будет — двинь ему разок от моего имени.
Гренадер улыбнулся:
— Как не двинуть — обязательно двину. И от вашего имени, и от себя добавлю.
Дядька повертел перед глазами пудовый кулак и так ухмыльнулся, что всем стало ясно — все, за что берется Чижиков, делается с душой и старанием.
Люблю его за такой подход.
Глава 35
Я испытывал определенное неудобство перед драгуном, который выручил нас в трудной ситуации. Все же он дитя своего времени — скорый на расправу, не особенно озабоченный гуманистическими принципами, поэтому подходить к нему с точки зрения морали двадцать первого века не стоит. Схваченная разбойница для прапорщика вполне законная, можно сказать — заслуженная военная добыча, и он вправе распоряжаться ею как заблагорассудится, без скидки на пол и возраст.
Кодекс рыцарской чести здесь своеобразный, в основе его лежит право сильного, и я не уверен, что драгун от него отступил. Скорее всего, это мое поведение было чересчур вызывающим — ударил боевого офицера, отпустил разбойников, пускай даже преисполнившись самых благородных помыслов. Последнее, кстати, очень даже могло быть истолковано как усугубление вины.
Если прапорщик рискнет на меня донести, проблем будет выше крыши. Арест, суд... Любой прокурор от радости ладошки до мозолей сотрет.
Умом я все это прекрасно понимаю, а вот сердцем... Нет, меня нельзя назвать размазней и слюнтяем, я знаю, что мир несовершенен, что каждую секунду в нем совершаются чудовищные преступления, что справедливость — категория эфемерная, а между подвигом и злодеянием может оказаться разница не толще лезвия бритвы. Чтобы жить, приходится принимать чужие правила игры, а они далеко не всегда комфортны.
Не имея сил, чтобы изменить мир, — измениться самому, подстроиться под него? И сможешь ли ты после этого ощущать себя человеком?
Я далеко не идеален, грехов разных — и мелких и крупных — полным-полно. Мне часто приходилось врать и юлить, однажды невольно подставил знакомого, хотя это было скорее недоразумением, но осадок в душе остался. Меня нельзя назвать храбрецом — я многого боюсь, поэтому люблю перестраховываться. Не уверен, что смогу пожертвовать собой, если понадобится. Короче, для иконы мой лик является неподходящим.
Но иногда и я оказываюсь способен на поступок. Пускай он будет наивным, смешным, нелогичным, да чего уж там — откровенно идиотским, но все равно — это мой поступок. Я сам принял решение и поступил так, как посчитал нужным, для того чтобы не предать себя. И возможно, не раз о том пожалею.