Гвоздь в башке

Брайдер Юрий Михайлович

– Отчего же такие строгости? – невольно удивился я.

– Чтобы жених не ослеп! – рассмеялась Ариадна. – Поэтому с ликом придется повременить. Зато всем остальным можешь пользоваться сколько угодно, – она попыталась вернуть меня на свое ложе.

– На сегодня, думаю, хватит, – (нет, я не струсил, просто всему есть свой предел). – Давай лучше встретимся завтра.

Непременно. Ночью я вновь пошлю за тобой, – пообещала она.

– Так продолжалось больше двух недель.

Не буду кривить душой – за этот срок Ариадна

надоела мне хуже горькой редьки. Любовь притягательна лишь до тех пор, пока в объекте страсти (да при этом и в себе самом) ты раз за разом открываешь что-то новое, ранее не изведанное. В противном случае сладостный праздник превращается в постылую повинность, в унылые будни.

Ариадна была скупа на слова и ласки, а к любовной игре относилась, как профессиональный солдат к войне, – пощады сопернику не давала, хотя себя старалась беречь. Иногда мне даже казалось, что я очутился в лапах Астерия, вот только лапы эти были гладкие, гибкие, с шелковистой кожей и хрупкими пальцами.

Вуаль она принципиально не снимала, и скоро я перестал корить ее за это. Какая разница – полумрак спальни и излюбленные ею экзотические позы (если сверху, то спиной ко мне, если снизу, то, соответственно, задом) все равно не позволили бы рассмотреть черты лица. Хотя во снах она почему-то всегда виделась мне чернокудрой и голубоглазой.

Однажды я спросил:

– Ты представляешь себе, кто я такой и какая участь меня ожидает?

– Да, – ответила она вполне равнодушно. – Ты один из тех, кого Афины отдают нам во искупление смерти моего брата Андрогея, коварно умерщвленного твоими соплеменниками. Дальнейшая твоя участь целиком и полностью зависит от Астерия, другого моего брата.

– Не знаешь, как он собирается поступить со мной? – осторожно поинтересовался я.

– Вот уж нет! Он с самого детства вспыльчив, как кентавр. Никогда нельзя предсказать, что взбредет в его голову через мгновение. За один и тот же поступок он может разорвать человека в клочья или одарить его драгоценными подарками. Скорее всего ты станешь жертвой его очередного каприза. Не забудь, что с некоторых пор тебя не защищают ни критские, ни афинские законы. Сейчас ты бесправнее раба.

– Клянусь Гераклом, мне надо готовиться к самому худшему!

– Вот именно, – охотно подтвердила Ариадна.

– А ты не будешь печалиться, если Астерий погубит меня? – Как бы напоминая о наших отношениях, я погладил ее по бедру.

– Разве я могу печалиться обо всех, кто прежде делил со мной это ложе? – Мысль была вполне резонная, но не стоило облекать ее в столь циничную форму. Тут и не хочешь, а оскорбишься.

– Ты такая же бессердечная, как и твой братец, – с горечью произнес я. – А раньше ты казалась мне совсем другой.

– Не смеши меня, – фыркнула Ариадна. – По сравнению с Астерием я кроткая нимфа.

Проглотив обиду (на сердитых, как говорится, воду возят), я продолжил расспросы. Правда, сменил пластинку.

– Как поживает ваш отец, мудрый царь Минос?

– Весь в делах, – зевнула Ариадна. – Строит флот, сочиняет законы, воюет

с пиратами, затевает шашни с владыками Египта. И не замечает того, что творится у него под самым носом. Ничего не поделаешь, годы берут свое.

Да и детки проблем подбрасывают, подумал я. Доконают они в конце концов старика… Кстати, а что это такое творится у него под самым носом? Интриги? Кровосмешение? Казнокрадство? Непонятно…

– Говорят, что Астерий весьма силен? – я исподволь вернулся к прежней теме.

– Боги наградили его всеми доблестями, присущими воину: силой, быстротой, выносливостью, неукротимостью. Здесь, на Крите, ему нет равных ни в борьбе, ни в кулачном бою, ни в поединке на мечах, ни в гонке колесниц.

– Почему же он не сыскал себе лавров, достойных Ахилла или Диомеда, а сидит взаперти?

Сказав это, я прикусил язык. Троянской войной еще и не пахло, а Гомеру предстояло родиться лишь пять веков спустя (если, конечно, люди еще будут рождаться в ту пору). Однако Ариадна, у которой совсем другое было на уме, моего промаха не заметила.

– Спросишь у него сам. Такая возможность тебе скоро представится, – может, мне и показалось, но в ее голосе прозвучало что-то похожее на злорадство.

– А ты ничем не поможешь мне? – В душе еще теплилась надежда, что Ариадна вдруг опомнится и, согласно каноническому тексту легенды, проявит искреннее участие к моей дальнейшей судьбе.

– Словечко, может быть, и замолвлю, – не очень искренне пообещала она. – А теперь уходи. Меня клонит ко сну. Это была наша последняя ночь, афинянин. Если нам не суждено больше встретиться, то прощай. Положись на милость богов.

– А как же обещанный тебе гимн? Он уже почти готов. Осталось дописать пару строк и подобрать соответствующую мелодию, – похоже, я уподобился тому самому утопающему, который из всех возможных средств спасения выбрал соломинку.

– Останешься жив – споешь его какой-нибудь другой бабенке.

Вот вам и влюбчивая, нежная Ариадна! Сучка она похотливая – и больше никто. Уличная девка! Да еще с каменным сердцем. Не завидую ее будущему супругу, если такой дурак когда-нибудь найдется. Она ему не только с быком, а даже с крокодилом рога наставит. Превзойдет свою прославленную в скабрезных анекдотах мамочку по всем статьям.

Еще целых десять суток я пребывал в полной изоляции. Можно было подумать, что про меня опять забыли. Один только молчаливый эфиоп наведывался регулярно.

Вынужденное безделье и обильная пища губили меня. Стал округляться живот. Привыкшие к труду руки висели плетьми. Терзала изжога. Расстроился сон. Ночами я долго не мог заснуть, а заснув – мучился кошмарами.

Любой другой античный герой, призвав на помощь благоволящих к нему богов, давно бы вырвался на свободу и сейчас крушил бы дворец в поисках достойных противников. Но я не герой. Я обыкновенный среднестатистический человек и верю не в богов, а в суровую реальность, которая подсказывает мне, что выбраться отсюда без посторонней помощи невозможно.