Х20
Шрифт:
— Трудно шевелиться, — сказала она, — что неудивительно.
У нее был грудной голос с ленцой, вроде кода, который, как показывала расшифровка, всегда оказывался тихим мурлыканьем песни “Привет, малышка” — послание, которое ее беременное тело изо всех сил старалось приглушить. Походило на какую-то бессмыслицу, будто она говорила на двух языках одновременно.
Я сидел на кровати и смотрел на нее, не обращая внимания на Джулиана, который перебирал свою музыкальную коллекцию в поисках последнего альбома Сюзанны Веги. Вместо подушки он использовал голову от костюма гориллы:
Я был наряжен врачом: белый халат, фонарик на лбу и стетоскоп на шее.
— Пни-ка мне его сигареты, — сказала она. — До смерти хочется курнуть.
Сигареты Джулиана лежали на полу у моих ног.
— Какой срок? — спросил я. — Сколько еще осталось? — За сигаретами я и не подумал потянуться. — Я имею в виду — сколько еще до родов?
— Давай посмотрим на это так, — сказала она. — Я хожу на вечеринки, где собираются одни студенты-медики. Так что там насчет сигарет?
— Ты же не собираешься закурить?
— А почему нет?
— Курение во время беременности может привести к повреждению плода, преждевременным родам и низкому весу новорожденного.
Только в последнюю секунду мне удалось удержаться от восклицательного знака в стиле моей матери.
Тео докурил свою “Кельтик”. Взглянул на окурок, затем через плечо, затем швырнул окурок в траву на берегу пруда, чем потревожил утку, плюхнувшуюся в чистую воду. Предложил мне сигарету, от которой мне, разумеется, пришлось отказаться. Я заметил, что одна сигарета в его пачке перевернута вверх ногами.
Он закурил, ругнулся, сжал новую сигарету в зубах, спустился к воде, отыскал предыдущий окурок, вытер его о траву и сунул в карман халата. Выбравшись обратно на берег, сказал:
— Угрызения совести. Мне сказали, тебе негде жить.
— Я устроился в гостинице.
— Платит компания?
— Да.
— У меня есть свободная комната.
Извинившись, я инстинктивно и немедленно отказался. Я пространно объяснил, что мне нужна собственная комната, которая запирается на замок. Что мне совершенно необходимо одиночество. Что я могу пользоваться кухней и ванной, лишь когда там никого нет. Что больше всего я хочу тихо-спокойно жить без всяких вторжений и с минимальной суетой вокруг.
Если честно, мне не очень-то хотелось даже с кем-то разговаривать.
Люси Хинтон ойкнула и соскользнула с пуфика, расцепив пальцы.
— Ох!
— В чем дело?
— Думаю, это…
— Нет!
— Нет, — сказала она, тяжело отдуваясь, но все же умудрилась вновь опереться на пуфик. — Ложная тревога.
— Самопроизвольный выкидыш, — сказал я, — еще одна хорошо известная опасность.
— Изучаешь медицину.
— Историю.
— Дай мне пачку, — сказала она. — Я не буду курить, просто подержу ради старых времен.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Я передал ей сигареты. Наши пальцы на миг соприкоснулись, и меня еще больше поразила разница между “Привет, малышка” и самой малышкой. Я взглянул на натянувшуюся
— Ты хотела забеременеть?
— Я хотела трахнуться.
Она достала сигарету из пачки. Подняла ее к свету, потом, закрыв глаза, провела ею под носом.
Она спросила меня, курю ли я, и я сказал, что нет.
— Я тут вот что подумала, — сказала она. — Ты бы мог покурить, а я бы просто понюхала.
Дядя Грегори умер, когда мне было девять.
Мы завтракаем. Дядя Грегори приехал погостить. Мне пора в школу, он собирается меня отвезти на маминой машине. Мама моет посуду у окна в сад. Дядя Грегори стоит в саду и закуривает. Мама кричит ему, что уже пора ехать в школу. Он не слышит, ей приходится постучать в окно. Все еще с сигаретой во рту он обходит сушилку для белья, крутанув ее, как в мюзикле, и, отчетливо двигая губами, произносит: “Что?”. Он приставляет ладонь к уху. Мама кричит ему, что уже пора ехать в школу. Губы дяди Грегори произносят: “Что?”.
Наконец он понимает, что она говорит, и в ту же секунду докуривает. Не помню, опоздали мы в школу или нет.
Я пальцем о палец не ударил, чтобы подыскать себе квартиру. Не видел в этом никакого смысла. Затем компания объявила, что прекращает оплачивать жилье и питание.
Я тогда по-прежнему дважды в неделю являлся в Центр, и в четверг во время перерыва я увидел Тео: он сбивал росу с травы по дороге к пруду. Порой дым окутывал его голову, словно вторая шевелюра. Я догнал его и закурил “Кармен”. Спросил, единственные ли мы здесь курильщики.
— Похоже на то, — сказал он.
— А разве тут не выдают бесплатные сигареты?
— Разумеется. Но большинство видело, что происходит с животными.
— Можно подумать, после этого курить не захочется.
— Именно. — Тео улыбнулся. — Когда-то я сказал примерно то же. Напрочь забыл кому. Мне сказали, что шутка довольно плоская.
— А вы? Вы же проводите эксперименты? Вы работаете с животными?
— Здесь не заповедник.
Он закурил еще одну “Кельтик”, а я открыл рот — сказать, что подумал насчет его комнаты, как…
— Тсссс! — сказал он. — Ты слышал?
— Что?
— Тссс!
В зарослях у пруда раздался какой-то шорох. Похоже на стрекот дрозда в подлеске, когда дрозд прикидывается крысой или барсуком, чтобы одурачить прохожих, чем приводит тех в беспричинный восторг.
— Это всего лишь птица, — сказал я, но Тео уже был на полпути к берегу.
— Но хотя бы один раз ты уже курил?
В губах у нее была незажженная сигарета. Она стянула бисерную повязку и поймала перо, спланировавшее ей на грудь. Она положила его на живот, где оно задрожало в такт ее дыханию.