H2o
Шрифт:
И приходит ощущение: сегодняшний день — решающий. Ничуть не менее сильное и острое от того, что уже много лет появляется каждый день. Примерно в то же самое время.
В этот момент — иногда чуть позже, но никогда раньше — без стука и скрипа открывается дверь, и Григорий ввозит внутрь тележку со стаканом сока, тостами и стопкой почтовых и масс-медийных распечаток.
— Доброе утро, Виктор Алексеевич.
И утро заканчивается.
Многие боялись его лишь потому, что у него никогда не было ежедневника. Виктор все держал в голове. Абсолютно. Оля, умненькая
— Доброе утро, Виктор Алексеевич, — улыбнулась Оля.
— Доброе утро. Что нам сегодня предстоит?
Для нее — экзамен на профпригодность, для тебя — ритуал, бессмысленный, как все ритуалы, но в такой же степени и обязательный. Оля докладывала звонко и уверенно: все-таки она не зря занимала свое место и об этом тоже знала, хотя, разумеется, каждый раз чуть-чуть побаивалась — сбоя, форс-мажора, нечаянной и непоправимой ошибки. Боятся все, каждый на своем уровне, в той или иной степени. Все, кроме тебя.
— Восемь пятнадцать — Гутников. Восемь сорок пять — делегация из «Тоско». Девять ноль-ноль — начало пленарного. Десять тридцать — прямой эфир на третьем. Десять сорок пять…
— Хочешь сказать, я отсижу полтора часа на пленарном?
— Это с учетом кулуаров.
— А кто сегодня будет?
Оля раскрыла блокнотик. Тоже ритуал: если б она была не в состоянии запомнить без блокнота несколько фамилий, то давно бы здесь не работала. Но информацию должно зафиксировать, иначе она перестает быть достоверной. Итак, сегодня в кулуарах:
— Сомов, Пийлс, Анциферова. Только у нее фотосессия в одиннадцать, может исчезнуть сразу после открытия.
Усмехнулся:
— С Анциферовой мне совершенно нечего обсуждать.
— А «Ворлд Ойл»?
— Сколько у нее процентов? Десять?
— Это по-белому. Реально тридцать пять.
— Откуда знаешь?
Улыбнулась. Вот в такие моменты люди и чувствуют себя незаменимыми: иллюзия, которую время от времени стоит поддерживать. Хотя девочка и в самом деле умненькая, чего уж там.
— Кроме того, сегодня пресс-день. Перед эфиром на третьем может быть еще несколько комментариев в парламенте. Скорее всего, по разводу Пшибышевского, ну и недвижимость-кутюр-благотворительность, как всегда.
— Из-за чего разводимся?
— Арита. Певичка.
— А на самом деле?
Оля засмеялась. И на этом лимит неформального общения с персоналом исчерпан. Десять минут девятого. До Гутникова как раз успеет доложиться до конца. А принимать ли баб из «Тоско», еще большой вопрос.
— Давай дальше, в темпе.
Ее голос зазвучал дробно и шелестяще, словно стук быстрых пальцев по клавиатуре, систематизируя, форматируя
Ты — не позволяешь. Абсолютно. Это не обсуждается.
Гутников всегда заявлялся раньше всех и пребывал в уверенности, будто это его ноу-хау — заставать шефа свежим, еще не загруженным новыми проблемами и уже разобравшимся со старыми, готовым воспринять его, гутниковский, полет креативной фантазии. Собственно, так оно и было, с единственной разницей, что ты сам запрограммировал его именно на это время, пока твой мозг способен вычленить из вала мутной и странной информации те зерна-вспышки, за которые ты платишь не то чтобы феерическую (как ему почему-то кажется), но вполне приличную зарплату — удивительному субъекту, помеси циника-прощелыги и городского сумасшедшего.
— Доброе утро, Виктор Алексеевич.
Во времена стагнации нигде не платят за идеи. Именно поэтому здесь, у тебя — единственное такое место. Ты сам устанавливаешь правила и прайсы. И покупаешь то, что нужно. Решающе нужно. А у кого — неважно.
— Здравствуйте, Саша.
Оля аккуратно прикрыла за ним дверь — креативный гений никогда не унижался до собственноручного прикосновения к створке, кроме тех случаев, когда хлопал дверью демонстративно, уходя навсегда; Виктор припоминал таких демонстраций штук семь или восемь. Прошагал к столу расхлябаной походкой подвыпившей манекенщицы, взялся за спинку стула и отодвинул его так далеко, будто собирался возложить ноги на стол. Гутников всегда вел себя в офисе фамильярно и вызывающе, чем еще больше подчеркивал смертельную неуверенность в завтрашнем дне своей невероятной синекуры, в собственном высокооплачиваемом креативе, да и вообще в себе, щупленьком мужичонке не первой молодости, непривлекательном для женщин и неудачливом по жизни. Раньше, до сих пор.
— Есть одна идейка, шеф, — начал ритуально-небрежно.
Виктор кивнул, просматривая распечатки на столе. Распечатки были еще за завтраком изучены, расчерчены салатовым маркером и приняты к сведению; но если внимать Гутникову в оба глаза и уха, он неотвратимо наглел. И чем больше, тем труднее было с ним работать. Куда дешевле просто полистать ненужные бумажки.
— Транспорт, — заговорил Гутников, когда его артистическая пауза провисла и расползлась, как промокашка. — Монополия на транспорт при нынешнем раскладе сил в мировой экономике решила бы все. Я поразмыслил тут в этом направлении…
— Направление верное, — бросил Виктор.
— Вы намекаете, что это всем очевидно, — обиделся креативщик, он всегда на что-нибудь обижался. — Тем не менее в данной сфере нефтетрейдеры по-прежнему рулят, даже смешно! А все альтернативщики вместе взятые только создают кордебалет, не больше. Так вот.
Снова пауза. Надо будет как-нибудь выставить его уже минут через десять после начала разговора, в следующий раз не будет разбрасываться чужим временем.
— Я слушаю, — поторопил Виктор.