Хаидэ

Блонди Елена

К чему врать себе. Пряталась, чтоб не узнал. Хотела увидеть, что связывает его с этой крупной тяжелой бабищей в богатых одеждах. Но не решилась красться следом, это уж нет, невозможно упасть так низко — следить, воруя его движения и слова, пока он не знает о том, что он дичь на охоте.

Распугивая кур, прошла через пустынный двор к навесу и села там, одна на длинной лавке, положив кулак с монетками на грубо тесаный стол, залитый вином и острым соусом.

— Вина, — коротко сказала подошедшему хозяину, грузному чернобородому мужчине с сонными

глазками. Тот ухмыльнулся, глаза заблестели, становясь цепкими. Уперся в стол кулаками, нависая над ней грузным телом, пахнущим чесноком и потом.

— Что, степнячка, праздновать будешь? Я уж думал, ты немая или жрица какого чужого бога. Думал, так молча и уйдешь, не посидев с винишком.

— Вот, сижу. Неси.

Тяжело ступая толстыми ногами, хозяин сбегал в дом, принес мокрый кувшин и щедрым жестом вывалил на стол горсть липких сушеных фиников.

— А если мяса хочешь, то уж за деньги. Плати, я пожарю тебе перепелок.

— Тех самых, что я продала тебе, — рассмеялась Хаидэ, подставляя глиняную кружку.

— Да, красавица. Ты получила монеты, теперь можешь купить вкусных жареных птичек! — хозяин закатил глаза и почмокал губами. Скользнул взглядом по распахнутому вороту серой рубахи.

— А то заплати другим, а? — предложил, наливая вина и себе, — я беру не только монеты, с таких красоток.

— Я с утра хорошо наточила свой нож, Хетис, — равнодушно сказала княгиня, и толстяк сразу замахал руками, поросшими черным волосом. Сверкнули мелкие капли пота, как роса на косматой траве.

— Защити меня Артемида, от гнева ее подруг и служанок, я пошутил, степнячка. Будь здорова!

— Буду. А что нет никого, Хетис?

— Так все на ярмарке. Не слышала? Сегодня тут в первый раз демон Иму. Черный великан, что сильнее всех. Он и его хозяин едут из полиса в полис, на злых жеребцах с огнем в ноздрях, и говорят, это его заколдованные братья. А еще говорят, что он убил свою смерть.

— Как это?

— Э-э-э, откуда знать верно. Но говорят, был такой лев, горный, серый, свирепее некуда, и демон Иму убил его и сожрал его мозг и сердце. С тех пор каждая смерть, которую он приносит врагам, отводит его смерть дальше и дальше. А знаешь, сколько убил? Без числа! Бессмертный он теперь. Так говорят, красавица.

Он пренебрежительно покосился на худое лицо с обтянутыми загаром скулами, тусклые волосы и круги под глазами.

— А вот еще — него жена, ох красавица! Черная как смола, высокая, зад пышный, а груди! Да если бы мне держать такую грудь, — он растопырил короткие пальцы, лаская неподвижный горячий воздух, — то пусть мою руку отрубят, чтоб не убирать, пусть она там и останется!

— Тоже говорят? — усмехнулась княгиня.

— Не. Сам видел. Она плясунья, вчера вот, пока демон ждал зверей, а их не привезли еще, сплясала для нас. Ах, бедра какие. А зад!

— Экий ты ценитель, — Хаидэ допила вино и бросила в рот финик.

— А тебе надо побольше кушать, степнячка. Чего жалеешь монет, я принесу жареху. А завтра поедешь за стену и все, что

словишь, я опять куплю у тебя. Ты ешь, смотреть на тебя страшно, кости одни.

— Не нужен мне жир, Хетис. Жизнь другая. Ты лучше скажи, синий паланкин, с золотым цветком на макушке, и в нем госпожа — с полными плечами, смуглая. Лицо такое вот, — Хаидэ выдвинула подбородок и выпятила губу, сделав лицо сонным и жадным одновременно.

— А. Верно госпожа Канария. Эк ты ее показала, похоже. Недавно она даже почтила визитом старого Хетиса! — хозяин выпятил грудь, — приехала по пути с представления, захотелось ей полусырого мяса, какое едят степняки. Ну, ее любимчик тут бегал, тряс кошелем и таскал блюда прямо в паланкин, уж выйти посидеть за столом вместе с моими гостями ей не по чину.

Хетис представил себе Канарию среди пастухов и торговцев, играющих в блоху и кости, захохотал, хлопая себя по волосатым коленям.

— Какой любимчик? — равнодушно спросила Хаидэ, разламывая пальцами финик.

— Тиолата! — заорал вдруг Хетис, — хватит спать, поди, сверни шеи курам! Гости придут, чтоб мясо уже на вертелах!

Прислушался к возне в доме и сел удобнее, рассказывая дальше.

— Канария три года как проводила супруга, храброго Перикла, да будут боги и герои милостивы к нему. С послом он уехал, в далекие страны египтии. Осталась одна. Сейчас у нее новый помощник, из чужаков. Я б и не знал, что мне сплетни о знатных, пусть себе живут свои богатые жизни. Но я ж говорю — она ко мне когда-никогда да заглянет. Роскошная женщина! Такую б хозяйку, то мой дом был бы лучшим на всем побережье, я уж, как она останавливалась тут, и ручкой своей покрывало держала, и говорит «несите вина, да мяса, как едят дикари», готов был в пыли кататься, лишь бы на меня посмотрела. Но куда там. Не та ей досталась жизня, помяни мое слово, степнячка. Так и схиреет в своих покоях.

— Ты про слугу хотел, — напомнила Хаидэ.

— А что про него? Ну бегал тут, покрывало откидывал, туда внутрь ей бур-бур-бур, да после снова ко мне, мол, хозяйка хочет того да хочет этого. И суется в носилки, и там, слышу, хихикает эдак. Ну что ж, она женщина в самом соку, разве ж годится такую на три года бросать в холодной постеле! Фу!

Совсем расстроившись, Хетис понурил большую голову. На блестящем от пота лице было написано — уж я бы ее бы…

Хаидэ криво улыбнулась. Поднялась, бросая на стол монетку и вытирая о подол липкую руку.

— Возьми. Завтра получишь своих перепелок. Еще два дня пусть комната за мной.

Медленно пошла под навес, проходя по широкому коридору конюшню, в самый дальний угол, где отгорожены были, как стойла для лошадей, крошечные каморки, завешанные истрепанными покрывалами. Задернув плотнее вход, повалилась на кучу соломы, устало стащила сапоги, бросила рядом. Повернулась на бок, к сложенной из квадратных камней стенке. Любимчик. Госпожа… Три года без мужа… Хорошо, болтливый сплетник Хетис токовал весенним перепелом и не видел, как она меняется в лице.