Хаидэ
Шрифт:
Пергамен упал с колен и Мелетиос нагнулся, поднимая упрямо сворачивающийся свиток. Выпрямился, услышав шаги.
Маура стояла в дверях, теребила тяжелый браслет из кругляшей пестрой яшмы. Как хорошо, что она перестала носить свои серебряные цепи и черные одежды. Славно, что он сумел подарить ей несколько платьев, показывая в дрожащем озере зеркала, как чудесно оттеняет зеленый цвет ее сумрачную красоту. Она изменилась. И теперь измененная, покинет тихий дом на окраине полиса. Уйдет…
— Я пришла еще раз поблагодарить тебя, добрый Мелетиос. Без твоего
— Пустое, Маура. Он силен и всего-то нужно было ему побыть в полном покое.
— Где бы он взял его, этот покой. За него я благодарю тебя, великодушный хозяин.
Мелетиос усмехнулся. Пошел вдоль стен, прикасаясь зажженной от углей лучинкой к носикам светильников.
— Не возноси хвалу тому, о ком мало знаешь, прекрасная моя гостья. Я скучал. И был ленив. Празднуя лень в любимом саду, не имея забот о хлебе и крыше над головой, я молился богам, чтоб они развеяли мою скуку. И ждал, когда жизнь принесут мне на блюде вместе с едой и питьем.
Маура подошла к кушетке, взяла в руки один из свитков. Проводя пальцем по жирным узорам из букв, спросила удивленно:
— Ты разумеешь написанное здесь. У тебя много всяких документов и свитков. Как можно скучать с ними?
Он встал рядом, высокий и худощавый, с густыми седыми волосами, стриженными высоко над шеей. С ничем не примечательным лицом человека на пороге старости. Разве что цепкий взгляд серых глаз, что казались почти черными под густыми бровями. Взял поданный свиток и, сминая в руке, снова улыбнулся. Не отвечая на вопрос, заговорил снова.
— И жизнь принесли мне. На блюде. На нем танцевала прекрасная черная девушка, а ты знаешь, что я отдал замуж дочь, пять лет тому назад? Она твоих лет. А рядом с плясуньей сидит старик, в богатом иноземном халате. И говорит о вещах, которые есть в свитках, но он видел их сам, своими глазами. Пока я ленился в тихом саду.
— Папа Даори много повидал. Ты прав.
— Я радовался новому угощению. Вкушал твои танцы за ужином и запивал хмелем рассказов о странствиях. Но ко всякой вкусной еде добавлено еще что-то, для горечи и остроты. Твой раненый герой.
Она кивнула. И Мелетиос скривился, ругая себя. А чего же он ждал, когда завел этот никчемный разговор?
— Я пойду, мой добрый хозяин. Пусть боги стократ воздадут тебе за твою доброту. Ты сказал «лень», но пути богов отличны от наших путей. Иногда доброта идет дорогой лени. Наверное. Я не знаю точно.
— Тебе просто хочется в это верить.
— Да!
Она отступила, чтоб лучше видеть высокую фигуру и лицо, на котором пламя светильников меняло одно выражение на другое. Вот нахмурился, а потом насмешливо сложил тонкие губы. А вот будто заплачет сейчас.
— Да. Я хочу верить, что это так! Ничто не делается просто. Ты выглянул и увидел, как мы идем. И после забрал нас. А мог бы и дальше сидеть в саду, наутро узнать сплетни и послушать страшные рассказы. Но ты возился с больным. И привечал нас.
— Ты молода. Еще так мало знаешь о жизни.
Мелетиос покраснел, стыдясь своего напыщенного тона.
— А ты мало знаешь обо мне, добрый Мелетиос. Хороших тебе снов.
Она поклонилась и тронула занавесь на высокой арке, украшенной резьбой.
— Уже на второй день я жалел, что Даориций выкупил тебя и дал тебе свободу. Ты станцевала мне, благодаря за приют, помнишь?
Маура кивнула, стараясь спрятать внезапно накатившую печаль. Почему, когда она говорит с ним, то будто кожу снимают с души? Любое его настроение бросает ее в счастье или в горе, хотя скажет всего-то одно слово или два… Зачем сейчас говорит жестокое, напоминая о рабстве?…Снова ей смотреть в черное окно на россыпь звезд, не спать и думать.
— Я жалел об этом, потому что хотел бы сам выкупить тебя. Сам дать тебе свободу. Подарить тебе лучший подарок.
— Правда? — на черном лице засветилась детская улыбка.
— А потом я понял, что все сделано правильно.
Мелетиос подошел, беря ее руки. Сжал тонкие пальцы, придавливая надетое на средний палец кольцо. Сказал в растерянное лицо:
— Потому что я не сумел бы отпустить тебя. Никогда. Всю жизнь метался бы, владея и раскаиваясь. Но не отпустил бы.
Она молчала.
— Иди спать, прекрасная моя гостья. Утром твоему другу станет лучше, я уверен. Скоро вы сможете отправиться дальше, жить свою жизнь.
Тени пробежали по занавескам, стихли в коридоре женские шаги. Мелетиос постоял, разглядывая пламя на носике светильника. Вот так же плясала она, как черный живой язык пламени, и мертвый свет бежал по серебряным бляшкам и синим камням. А наутро он сам поехал на базар и накупил ей туник и хлен, покрывал на волосы и роскошный гиматий с каймой. Все — живых цветов, таких же, как она сама. И привез от знакомого торговца камнями шкатулку, полную яшмовых ожерелий, браслетов и колец. Торговец подмигивал, перебирая толстыми, но ловкими пальцами украшения. Шутил о счастливой невесте и пытался угадать, кому из дочерей знатных назначены подарки. Маура согласилась носить эти вещи, чтоб сделать приятное хозяину дома. Но если он не ошибся в ней, а он не ошибся, то в день, когда гости покинут его, шкатулка останется в комнате, и все драгоценности будут лежать там, под выпуклой крышкой.
Ему стало душно. И он пошел в сад, побыть в одиночестве и все еще раз обдумать. Или просто упасть на клине, пялиться в ночное небо между черными ветками, упиваясь жалостью к себе — одинокому, ленивому и заброшенному.
Но в саду на кушетке дремал черным горбом Даориций. Услышав шаги, прокашлялся и сел, подбирая широкие рукава.
— А то, побросаем зары, уважаемый Мелетиос? Мы сегодня не играли в тахтэ-нард.
В ответ на кивок зашевелился, стаскивая покрывало и расправляя его на каменных плитах. Щелкнула, раскладываясь, полированная доска из вещей, что старик привез в дом с рыночной стоянки.