Хаидэ
Шрифт:
Конь Грита заржал и, резко дернувшись, Мератос полетела с лошади, размахивая руками и хватаясь за шею, обожженную рывком надетой сумки. Ударяясь щекой в траву, поползла ближе к упавшему Гриту, а кони, встревоженно крича, убегали в яркую степь.
— Грит? Ты что?
Тянула ремни, чтоб сумка не задушила ее. Мужчина лежал, с недоумением глядя вверх широко раскрытыми глазами. Махнул руками, возя по колючим колоскам. Сморщил заросшие щеки.
— …Убери с ног. Что там.
Мератос приподнялась, осматривая неловко согнутое тело, раскиданные
— Н-ничего. Ничего. Я сейчас.
Метнулась, дрожа и нагибаясь, схватилась руками за острый обломок, торчащий из земли. Тот не подавался. Кусая губы и бормоча, кинулась к следующему. Да где ж взять хороший камень. Как для Ицы…
— Не могу, — в хриплом голосе мужчины прорезалось удивление и следом — страх, — встать не могу. Ноги.
— А? — она выпрямилась, медленно подошла, опуская грязные руки с обломанными ногтями.
Он лежал так же, поводя плечом, а ниже пояса тело осталось неподвижным. На грубом лице одна гримаса сменялась другой, и вот он сдался, с шумом выпуская из легких воздух.
— Нет. Не могу. Да помоги сесть, сучья пасть!
Не веря своему счастью, Мератос подошла вплотную. Легонько пнула его в бок, кривясь от боли в ушибленной ноге. Грит все так же смотрел в небо. Елозили по траве руки. Женщина расправила плечи и подняла к небу лицо, засмеялась, хрипло каркая.
— Слава тебе, Геката-спасительница! Я жива. А ты, — она снова пнула Грита под ребра, — сучий хрен, гнилой вонючка, умрешь сейчас!
Она растянула в руках веревку, встав на колени, накинула петлю на толстую шею.
— Рата, погодь, Рата. Ты же. Ты ж любишь меня, а? Помоги сесть.
Женщина с трудом собрала слюну и харкнула в расплющенный нос. Смеясь, стала стягивать на горле Грита петлю. Сумка, болтаясь на шее, мешала, и она бросила веревочные концы, стащила ремни через голову.
— Нет. Сперва увидишь, какой подарок прислал мне князь! Потому что это я-я-я люблю его, да-да-да!
С трудом перевалила тяжелое тело на бок и, убедившись, что глаза, моргая, следят за ее движениями, села, скрестив ноги. Раскрыла сумку. Из плотного кошеля с начертанными на нем знаками вынула блестящую резную шкатулку. И наслаждаясь, провела пальцами по завиткам.
— Какая красивая. Кому ж еще. А тебя я убью, как старую Ицу, найду камень получше и вдарю по голове. Нужен ты мне, вонючий козел. Тьфу на тебя. Тысячу раз тьфу. Эй!
Отдернула ногу, за которую он попытался схватить ее непослушными пальцами.
— Ты убила Ицу? Убила?
— Ага. Блажила, что любит князя. Вот дура, а? Поганка, семя болотного демона, моего князя — она! Шелудивая тварь. Да она старее степи!
Сев так, чтоб руки Грита не касались ног, положила шкатулку на ободранные колени и открыла, распахивая легкие створки. Восхищенно вздохнув, потащила изнутри длинную вычурную цепь, украшенную красными и зелеными камнями.
— Ай, как
Пальцы ласкали тяжелое золото, перебирали колечки и гладили выпуклые камни. И, потрогав большой медальон, сомкнутый двумя чеканными половинками, Мератос торжественно надела украшение на шею, расправила на груди.
— Смотри, какая я! У меня снова будут одежды и рабы! Вкусная еда.
Поднимая к лицу медальон, щелкнула витым крючочком и половинки раскрылись. Изнутри, мягко перетекая по пальцам багровой шерстяной ниткой, поползло длинное тельце, обрамленное бахромой цепких ножек.
Раскрыв рот, Мератос смотрела, как коричневая с кровяным блеском сколопендра обвивает пальцы, оставляя на коже дорожку из алых точек. А следом за первой из золотой скорлупы уже торопилась вторая. И третья выпала, затерявшись в складках сбитого на груди хитона.
Под хриплый хохот лежащего Грита женщина вскочила, вертясь и размахивая руками, затопала, сдирая с себя тряпье. И упала, раскрывая по-рыбьи рот с белесыми деснами, от которых отошла кровь. Заскулила, тряся головой, куда уже торопился из-под кожи яд, оставленный сотнями коготков на сотнях лапок.
— П-получила подарочек? — Грит разглядывал потное лицо и трясущиеся плечи.
— Пока не сдохла, я уж скажу тебе. Ицу любил твой князь! И выгнал, когда женился. Она хороша была, Ица, высокая и бедра сильные. Злая только. Я бил ее, чтоб не кусалась подо мной. Это… давно было, я не умею посчитать. Соль взяла ее красоту и сожрала ум. Соль долго ела ее. А тебя сожрал подарок князя. А вдруг он был Ице, вправду ей, а?
— Ица… — шепотом сказала Мератос, и плавно падая, оказалась на заднем дворе, под мягким звездным небом, а на коленках ее лежала бритая голова Лоя. Голос смуглой Гайи родился внутри, сказал то, что говорил когда-то, когда у самой Мератос еще был выбор, куда идти и как поступить.
— Милица, — сказала Гайя, трепля пряжу сильными пальцами, — Милица посмела смеяться над госпожой, и князь наш Теренций услал строптивую в рыбацкую деревню, квасить гарум…
Солнце висело на маковке бледного неба, уставив нестерпимо белый глаз на два тела, лежащих на сохлой траве. Мертвую женщину с черным распухшим лицом. И мужчину, что сипло кричал, отмахиваясь слабой рукой от текущих к нему живых полосок, блестящих, как прерывистые дорожки из кровяных капель.
Зной царил, высушивая воздух и делая его похожим на невидимое стекло.
Теренций потянулся к столу, взял в руки флакон, закрытый плотной фигурной пробкой. Белое стекло холодило пальцы, и он сжал их, дожидаясь, когда тепло поменяется местами с прохладой. Поставил опять и, глядя в широкое окно поверх раскаленных черепичных крыш, расставил ноги, чтоб подол туники провис между потных коленей. Махнул рукой, отпуская слугу и тот, кланяясь, прижал к груди свитки со списками товаров, отступил к выходу на лестницу.