Хаидэ
Шрифт:
Хаидэ, отдав няньке сына, остаток ночи и почти весь день проспала в палатке. Очнулась уже к закату и, выбираясь, увидела у небольшого костра Ахатту с мальчиком на коленях, рядом с ней Фитию, что трепала мягкий сухой мох для пеленок.
Как была босиком, в длинной рубахе и с распущенными волосами, подошла, села рядом, приваливаясь к плечу подруги, и та, вытерев ребенку ротик, подала его матери.
Они сидели рядом, свет костра, мешаясь с бронзой заката, прыгал, бросая красные блики на спящего. И Хаидэ жадно смотрела на маленькое лицо, рассматривая носик, щечки
«Я даже не знаю, какого цвета глаза у моего мальчика». Смотрела, в надежде, что он откроет глаза, пока еще солнце не закатилось. И она увидит сама, чтоб не спрашивать у подруги или няньки.
«Какие крошечные ушки. И толстый, но такой маленький животик. Это мой сын!»
Прижимая ребенка к себе, она повернулась, посмотрела на Ахатту и свободной рукой сильно обняла ее, притиснула к своему плечу. Прижимала все крепче, потрясенная тем, что говорила подруге какие-то слова, утешая, когда у той отобрали такого вот, такого же маленького, с тугим крошечным животом и кривыми нежными ножками. И теперь он там, в сердце Паучьей горы.
— Бедная, бедная моя сестра, — шептала, и пламя костра множилось перед глазами, заполненными соленой водой. Ахатта, тоже глядя в костер, кивала и плакала. Сухой изломанной тенью за их спинами ходила Фития, ступала неслышно, наводя порядок, и иногда покашливала, сердито смахивая слезу согнутым пальцем с морщинистой щеки. А потом зорко осматривалась по сторонам, чтоб не пропустить — вдруг кто из воинов приблизится и услышит, как они тут мочат воздух бабскими горестями.
Но княгиня первая вытерла слезы, шмыгнула, прокашлявшись, и сказала ровным голосом:
— Фити, забери мальчика, мы с Ахаттой идем на совет, надо собрать вместе, все что знаем. И выслушать пленного. Пусть двое, нет, четверо, не отходят от нашей палатки, я пришлю.
— Да вон они, рукой махнуть, — отозвалась нянька и сразу исполнила сказанное. Четверо воинов неслышно выросли из вечерних теней и встали — двое у костра, двое за маленькой палаткой, куда снова нырнула Хаидэ, чтоб сменить женскую рубаху на военную одежду.
У большого костра она села на место своего отца, вытянув ногу, подобрала вторую и знакомым жестом взялась за согнутое колено, обвела сидящих спокойным взглядом. Ее воины сидели вокруг дочери Торзы непобедимого, передавали друг другу небольшой бурдючок с вином, настоянным на листьях глаз-травы. Отхлебывая, вытирали усы и бороды. Ждали.
— Мы хорошо зазимовали, пора перебираться на летние пастбища. Нам придется задержаться, из полиса едет отец молодого князя, нужно провести обряд вхождения в мир. Вы послали за Патаххой?
— Да, княгиня. Как только узнали, что ты спасена и едешь в лагерь.
— Надо было послать раньше, — Хаидэ нахмурилась.
Нар крякнул, и возразил было:
— Но мы не знали, вернешься ли…, - но махнул рукой и склонил
— Исполнив обряд, я поеду с Теренцием, чтоб объявить в полисе о наследнике двух знатных родов. И оставив там мальчика, вернусь короткой дорогой, сразу к месту летней стоянки. Этим летом стоять будем у Морской реки, как и решили. Лагеря для мальчиков поставите в предгорьях и в долине курганов, числом три. А в приречные степи отгоните табуны, разделив их на дюжину небольших. Отделите тех коней, что возьмут воины, уходящие уходят в наем.
Она перечисляла обычные будничные распоряжения, советники кивали, держась за короткие бороды.
— Скольких воинов мы отдаем по твердым договоренностям в начале лета?
— Пять семерок, княгиня. Из них семерку купцам в большой караван, и пятерых в личные телохранители знатным.
— Хорошо. Сколько еще приедут торговаться и договариваться?
— Караванщики просили еще три. И еще десять мальчиков готовы поехать в первый наем в дальние города. И еще столько же, три и десять — из наших дальних стойбищ, что кочуют ближе к пустыне.
— Откажи в этих просьбах, Нар.
— Как отказать? — удивился Нар и бросил терзать клочкастую бороду, — это же наши деньги, княгиня! Мы сговаривали покупку коней, нам нужны хорошие кобылы — разбавить родственную кровь, а чистокровные издалека дорого стоят. В Гераклее нас ждут оружейники, как и тем летованием. У них, небось, уже лежат для нас бляшки и ножи.
— Десять воинов поедут в полис, для охраны молодого князя. У них не будет другой работы, только эта. Прочие пусть остаются с нами. А оружие выкупим, я поговорю с мужем.
Нар не возразил, но фыркнул. И в ответ сидящие воины загудели неодобрительно, зашевелились, собираясь говорить. Но княгиня подняла руку.
— Те, что загнали нас в чрево кургана, не просто бродяги, что промышляют разбоем. Девочка — Силин, рассказала, им заплачено, за меня. У нас есть пленник. Он говорил?
Из-за костра подал голос Малита, быстрый воин средних лет, с гладко бритым лицом и маслянисто-черными волосами, забранными в длинный хвост:
— Он сплел из травы жилку и хотел на ней удавиться, но мы следили хорошо. Лежит связанный, честит всех на свете, мы подумали, сначала ты поговори с ним. А потом он умрет. Если не скажет, умирать будет долго.
— Я поговорю. Сегодня же ночью. Но даже без его слов мне ясно, если была одна охота, то будет и еще. И если кто-то нанял тиритов, то наймет и других. Мы должны быть готовы и сильны. Скорее всего, нам пригодятся все наши воины. Даже те, кто уйдет в наем по твердым договорам.
Костер затрещал, выбрасывая в темный воздух искры. Уже не видны были фигуры сидящих, лишь красные лица, обрамленные бородами, шапки, да плечи.
— Княгиня, — после недолгого молчания сказал Нар, — я верю тебе. Но ты сама понимаешь ли, к чему готовишься? Если это лето мы держим всех воинов при себе… Такое бывает лишь в случае войны.