Халиф на час
Шрифт:
И халиф, кажется, осознав жестокость своей атаки, замер и не двигался, пока тонкая грань между болью и наслаждением не стерлась и желание не сотрясло ее тело, пронзая сотнями тончайших молний.
Глаза его горели, как у голодного волка. Зульфия задыхалась, стремясь сама не зная к чему. Все в ней умоляло о завершении, свершении давно забытых грез. Закрыв глаза, она тихо прерывисто всхлипнула,
Халиф скрипнул зубами, из последних сил сдерживаясь, чтобы не наброситься на нее, не взять грубо, быстро, алчно. Стук сердца громом отдавался в ушах. Стоит ему забыться, и он никогда не отпустит ее. И когда охваченная страстью женщина беспомощно пробормотала что-то и забилась, достигла пика лихорадка, накатывавшая беспощадными волнами, поднимавшимися и опадавшими в такт их движениям, обволакивая и унося с собой.
Халиф тонул, опускаясь все глубже, теряясь в сладострастной бездне. Зарывшись руками в ее волосы, он смял податливые губы Зульфии беспощадным поцелуем, ловя ее тихие безумные стоны. Она на мгновение обмякла под властным напором ненасытного языка. Обезумев от нараставшего наслаждения, она извивалась, металась, выгибалась, царапала ему спину в стремлении достичь неизведанной выси, пока он не ощутил сладостные короткие тугие сжатия ее ножен вокруг нетерпеливой плоти.
И теперь уже ничто не могло его сдержать. Растеряв все мысли, забыв о клятвах, он продолжал врываться в нее, гонимый жестокой, неумолимой, мрачной потребностью. Наконец перед глазами вспыхнули огненные радуги, и халиф с тихим стоном отчаяния излился в нее. На какой-то кратчайший миг тьма была изгнана из души.
Потом, когда все было кончено, Зульфия прижала его к себе, не давая уйти, чувствуя, как трепет пробегает по его коже, как напряжены мышцы, ощущая бьющие в лицо короткие всплески дыхания.
И едва он попытался отстраниться, она сильнее стиснула руки, хотя чуть не стонала под его тяжестью, а между бедрами чувствовала тупую боль. Такую же, как в сердце.
Но вот халиф приподнялся, лег на спину и прикрыл глаза рукой.
– Это было непростительно, недостойно, немудро, – прохрипел он. – И, о Аллах, даю слово, больше такое не повторится.
О да, это было безумно. Но сейчас Гарун аль-Рашид чувствовал,
И да будет так!
Макама последняя и самая короткая
Поздним утром шел по улице пьяный от счастья Абу-ль-Хасан. Прекрасная Фатьма простила его и согласилась стать его женой. О, разве может быть у человека большее счастье!
Все в этот удивительный день казалось Абу-ль-Хасану необыкновенным. И пустынные улицы, и притихшие водоносы, и неяркое солнце, затянутое облачками. Повернув на улицу Утренних грез, юноша вновь задумался. Теперь предметом его размышлений стали приготовления к свадьбе.
Вскоре за поворотом покажется его дом. Высокий белый дувал, крашенная охрой калитка в стене. О, как же обрадуется матушка, узнав, что он исправил хоть часть своих ошибок, о как она будет счастлива…
Неожиданно радостные мысли юноши прервал какой-то неясный отблеск. Словно солнечный зайчик скользнул по глазам Абу-ль-Хасана.
Юноша присмотрелся и увидел в городской пыли какой-то странный медальон. Огромный, с ладонь мужчины, он сразу показался изделием неведомых далеких мастеров, но притягивал какой-то волшебной силой. Тонкие золотые проволочки сплетались вокруг кошачьих глаз, мордочка кошки была сложена из кусочков черного агата, а бирюза ошейника украшена продолговатым изображением Ока.
– О, какое чудо – произнес, присев, Абу-ль-Хасан. Обшлагом кафтана он бережно обтер изображение, и на миг ему показалось, что кошачьи глаза из сине-голубого камня коварно блеснули. – Какая дивная, нездешняя краса…
И Абу-ль-Хасан поднялся с колен, подняв необыкновенный медальон из серой городской пыли.
Но эта история не так поучительная, как история о том, как встретились и полюбили друг друга Нур-ад-Дин и Мариам.