Халиф
Шрифт:
– Накрой беглеца концом плаща, и он будет отдыхать. Мы отдыхаем, паша, но не слишком ли короток наш отдых... У нас нет силы...
– Русские завоевали Туркестан, за пятьдесят лет борьбы потеряв убитыми тысячу человек. Сменщо! Неужели мы не сделаем того же...
Они вышли из дому. Кучка людей стояла на горной площадке, обвеваемая холодным ветром. Курбаши шел к ним, дико раздвигая ноги и спотыкаясь. Весь зад был сбит у него в кровь от беспрерывной езды. На поясе качался маузер, украшенный серебром, сбоку висел наган, за плечами винтовка, две ручные гранаты выглядывали из мешка, шашку он придерживал рукой.
Из-под
Человек в барашковой шапочке разглядывал спутников курбащи. Все они были горцы в оборванных халатах, удрученные и шатающиеся. Они слезли с лошадей, и только один всадник возвышался над ними. Он был очень юн. Голову его обвивала чалма из тончайшей кисеи, большие черные глаза остановились неподвижно. Веревки сбегали, извиваясь, с плеч к поясу и, охватывая ноги, скользили под брюхо лошади. Мертвец сидел с оскаленным ртом, полным пыли. Седло слегка скрипело под ним.
Пуля прошла около виска. Расшитые одежды и тонкие руки в кольцах были одинаково мертвы.
– Что это?
– спросил Энвер.
Курбаши коснулся своей черной бороды, полной пыли, как и рот мертвеца.
– Это сладкая любовь, таксыр. Русские убили его вчера.
Я зарежу за него сто голов, но я не могу расстаться с ним. Пусть тень его молодости едет за мной. Он приносил мне счастье, э, таксыр, - это правда...
QH сел на камень и застонал.
Энвер и Хасанов шли мимо спящих и проверяли часовых.
Спящие были совершенно неподвижны. Так могут спать бревна и камни. Даже лошади не чесались и не стучали ногами. Ущелье ясно являло собой дыру, в которую побросали этих людей за ненадобностью, как мертвых.
Заунывный крик часового послышался вверху, ему ответил другой, похожий на плач птицы.
Хасанов заговорил, точно сам с собой:
– В Персии я встретил караван с мертвыми. Их везли в Кербелу. Я ночевал вместе с караваном. В садах, во мраке, в запахе жасмина и миндаля, лежали мертвецы рядами, и вокруг них кричали сторожа и пели песню пути. "Вы спите, сторожа?" - спрашивали одни. "Мы не спим, - отвечали другие, - мы сторожим мертвых Кербелаха. Сладко спите, мертвые, сладко будете вы спать в Кербелахе". Мы бодрствуем, мы сторожим!
Разве это не похоже, - сказал он, указывая на лагерь, - мы сторожим, но мы скоро уснем. Кто будет кричать о нас, паша?
Энвер выхватил маузер. Визгливые голоса часовых пересеклись хлопаньем винтовочных прикладов о камни и черепа. Рукопашная осветилась багровым трепетанием гранаты.
– Вайдот!
– кричали дарвазцы.
– Вайдот!
Курбаши держал за повод лошадь мертвеца и размахивал шашкой. Энвер увидел, как рядом с Хасановым выросло отчаянное круглое потное лицо, пересеченное шрамом от нагайки. Человек внезапно отпрянул. Из-под его рук откуда-то неожиданно выбежал штык. Энвер узнал красноармейца, ушедшего из плена. Энвер проклял его и стал разряжать маузер. Тут его подхватили телохранители, и все провалилось во мрак.
III
– Ты думаешь, настало время защитных рубах и красных звезд?
– спросил Энвер, слезая с коня у старого мазара - гробницы, приткнувшейся у скалы.
Хасанов с забинтованной головой указал вниз. Там, внизу, далеко, как будто в другом мире,
– Они нарочно зажгли костры, чтобы сбить нас, - сказал Энвер.
– Нас загоняют, - ответил Хасанов, - нам осталась дорога в Афганистан.
– Никогда, - закричал Энвер. Черные пиявки над его высокомерными губами вздрогнули.
– Мы должны найти хоть одну искру настоящего мужества - и все обернется по-другому.
– Мертвые Кербелаха не всегда доезжают до Кербелаха, - сказал Хасанов, - отдохнем у мазара.
Отряд остановился. У стены гробницы сидел старик. На впалых щеках его, лиловых при заходящем солнце, гнездились клочья ржавых волос. При виде вооруженных людей им овладела необычайная радость. Он царапал землю ногами, похожими на спицы. Головокружение охватывало горцев, когда они встречались с его глубокими, скользящими глазами. Точно ужаленный, он подскочил на месте и простер руки, желая обнять оружие всего отряда. Шапка его ощетинилась, глаза закрылись.
Гнусавый голос ударился в узкую дверь ущелья. Он танцевал как безумный, кружась и подпрыгивая.
– Он молится, - говорили дарвазцы.
– Он - "дивана".
– Он танцует мою жизнь, - шептал Энвер.
– Анахронизм, - сказал Хасанов.
– Пляшущий мертвец.
Ислам умер.
Пена текла по сизой бороденке старика, обнажились неровные длинные зубы, один глаз полуоткрылся и обегал сидевших.
Ужаснее всего жили его руки.
Они то выпрямлялись как палки, над головой, то складывались, будто ломались надвое, то извивались, потрескивая, то летели в стороны; сейчас касались земли, сейчас - отделялись от тела, точно плясали рядом со стариком.
Он шумно выдохнул воздух, кончил пляску и, согнувшись, почти рухнул к ногам Энвера, закричав ужасным голосом:
– Халифат, халифат - Ияхуа - халифат - Ай-ЕмИяхуа - халифат!
Когда они стали разговаривать, все почтительно отодвинулись от них. Энвер рассказывал старику свою жизнь. Через кровь слуги султана, через постель дочери султана, через трупы солдат султана, через пески Триполи, кровавые виноградники Турции, горы Кавказа, пустыни Бухары шел рассказ. Аллах избрал Энвера грозой неверных. Энвер погружался в бездонные глаза "диваны". Он ощущал себя заново, как тогда, когда вскочил на коня, чтобы завоевать Адрианополь, или вошел на палубу "Гамидиэ", чтобы мчаться в Африку. Этот старик встанет за него. Вся история ислама пестрит такими стариками. А кто были первые халифы? Безумные, взявшие меч. Этот старик поедет рядом с ним под зеленым знаменем. Еще не все погибло.
– Халифат, - сказал вздохнув, старик, - ты отдашь мне халифат. А ты кто?
– Как?.. тебе?
– спросил Энвер.
– А кто ты?
Тогда старик выпрямился, и лиловая маленькая грудь его надулась, как зоб у жителей Пянджа.
– Я халиф! Ай-Ем. Я халиф, - сказал он, - подлинный и настоящий. Я покажу тебе мой халифат...
– Где же он?
– сказал тихо Энвер.
– Твой халифат да будет и моим.
Старик, подмигивая и морщась, потащил его внутрь мазера.
Энвер вступил в комнату, слабо освещенную последними лучами солнца. Между голых стен валялись трухлявая солома и несколько кирпичей. Совсем в углу в полу он увидел черное углубление, похожее на незакрытый гроб.