Халява для лоха
Шрифт:
– А потом-то Чухаев прочухал… хм, – ухмыльнулся нечаянному каламбуру Бурмистров, – что на момент его задержания никакого допрасследования еще не было?
– Ну потом-то, наверное, допер, – пожал плечами Таврин. – Только ничего уж изменить-то нельзя было.
– С векселями этими все
– Давайте сначала окончания эпопеи с векселями дождемся. – Тон майора сразу стал сухим и даже, как показалось Белкиной, раздраженным.
– А зачем дожидаться-то – не понимаю! Наоборот, надо вот прямо сейчас, пока Чухаев этот еще тепленький и адвокатами не наученный, колоть его на участие в эпизоде с отравой. Ведь наверняка это он Ольге психотропное средство подсыпал. Раз у Ненашева именно к юристу такое доверие было – он ему и поручил.
Таврин покачал головой:
– Мнится мне, что Чухаев к Олиному отравлению не причастен. Догадываться кое о чем, конечно, может, но догадки к делу не пришьешь. Нет, это совершенно особый, отдельный случай.
– Ну как же отдельный?! – продолжала упорствовать Белкина. – Когда все в крепкий узелок завязано: как только Ольга пришла к вам с просьбой заняться делом Стаса, ее тут же – бац! – и памяти лишили…
– О-о-о! – воскликнул, взглянув на часы Таврин. – Ну и заболтались мы, господа хорошие! А всем, между прочим, завтра на работу.
Гости задвигали стульями, разом загомонили: «И правда, засиделись!» «Мне еще в химчистку заехать надо!», «А я обещал дочке в Америку отзвониться!». Уже в прихожей, в суетливой толчее, Бурмистров попросил Гольдберга подбросить его «до
– Мне с вами серьезно поговорить нужно. Про Ольгу. Только вы мне сначала скажите: она вправду все вспомнила?
Гольдберг помотал головой:
– Нет, конечно. Какие-то моменты – особо эмоциональные – в памяти действительно всплыли, но по большей части она составила свое прошлое из чужих воспоминаний: моих, Костиных, Натальи Белкиной.
– А Дегтярева? Вернее, не его самого, а про то, что между ними было, как он к ней относился, как изменял – она знает только со слов Белкиной?
– В общем, да. И внутри у нее очень сильный протест против образа, который из Натальиных рассказов предстает.
– То есть она его по-прежнему любит?
– А вот это не знаю. И потом – ну что такое любовь? Страсть, сексуальное влечение – их можно зафиксировать с помощью приборов, поскольку это уже область физиологии. У человека при виде объекта пульс учащается, давление повышается. А любовь? Ведь это может быть и жертвенность, и желание опекать, заботиться. Чувствовать себя спасителем, наконец. Не думаю, чтобы Ольга пылала к Дегтяреву страстью. Просто у Уфимцевой какое-то гипертрофированное, я бы даже сказал, патологическое чувство долга. А вы, – Михаил Иосифович повернул лицо к пассажиру-собеседнику и улыбнулся, – вы ей, Гена, нравитесь. И даже больше. Поверьте мне как человеку, который чуть не вдвое старше вас, и как классному – если верить отзывам коллег! – психологу.
– Хорошо бы, – обронил Геннадий и почему-то отвернулся к окну.