Харбин
Шрифт:
1917–1918 гг. – член полусотни Союза социалистической молодежи, Одесса;
1917–1918 гг. – рядовой Красной гвардии;
1918—02.1919 гг. – на подпольной работе при немцах и белых, Одесса;
02.19 г. – арестован, совершил побег и через Николаев перебрался в Екатеринослав;
06—07.1919 г. – Центральные политкурсы;
1920 г. – Гуманитарно-общественный институт».
Дальше шло перечисление должностей в Одесской, Киевской и других ЧК, ОГПУ, НКВД…
«29.08.35–10.07.36 гг. – начальник Управления НКВД Азово-Черноморского края;
10.07.36–31.07.37 гг. –
31.07.37–21.10.37 г. – начальник Управления НКВД Дальневосточного края».
Асакуса отложил первую страницу, но тут же взял её снова.
«Вот! Это интересно: июль тридцать шестого – июль тридцать седьмого года – работает в спецотделе Центрального аппарата НКВД. Спецотдел, насколько мне известно, – это разведка. Вчера он сказал, что дело «Маки Мираж» ему известно ещё с Москвы, то есть ещё с того времени. Плюс работа в Хабаровске с теми, кто это дело вёл с самого начала!»
Вторая и остальные страницы были написаны тем же ровным почерком, так же аккуратно и так же без помарок. «Где же черновики?» Он не мог отделаться от этой мысли.
«Операция «Макаки», впоследствии «Маки» и перед самым завершением – «Маки Мираж», была начата…»
«Макаки», – с досадой подумал он, – я вам покажу, кто из нас макаки!»
«…в 1926 году, когда к сотрудникам нелегальной резидентуры в Сахаляне Миядзаки и Кумадзава были подведены агенты Таня и Борис…»
– В принципе я мог об этом не писать.
Асакуса вздрогнул от неожиданно прозвучавшего у него из-за спины голоса Юшкова.
– Извините, полковник, я давно не пил водки, и она быстро на меня подействовала. – Юшков сел в кресло, помотал головой и стал крепко тереть ладонями лицо. – Можете отложить в сторону мою писанину, я вам так всё расскажу!
– Да уж извольте, Эдгар Семёнович! – сказал Асакуса и снова вспомнил про хурму: «Созрела!»
– Так вот! Эта стадия операции практически закончилась в тридцатом, потому что иссякли разведывательные возможности и Тани, и Бориса, хотя «Книгу подробностей» – дневник, который так неосторожно вёл ваш офицер Кумадзава, – мы прочитали, не сомневайтесь, всю! Извините, я могу путать произношение ваших японских фамилий…
– Ничего, я вас пойму, – ответил Асакуса.
Юшков кивнул и вдруг закричал в дверной проём:
– Эй, любезный, или как там тебя? Принеси сельтерской или хотя бы морсу! Извините, полковник, с непривычки горло сушит. Так вот! После этого Таню мы вывели…
Юшков выговорил всё это и даже не обратил внимания на то, что полковник добела сжал кулаки.
– Теперь вспомню характеристику Кумадзавы, которую мы получили от Бориса, цитирую: «…Лично Кумадзава – человек осторожный, хитрый, довольно энергичный, но нельзя сказать, что очень умный. Его слабость – спиртное и болтовня. Дома он – под башмаком жены, исполняет все её прихоти и терпит самые отборные ругательства…», хотя… – Юшков хмыкнул, – кстати! – и он выпустил тонкую струйку дыма, – а его жена, и это, заметьте, при наличии жены в Японии, – Дора Михайловна Чурикова, до него была любовницей атамана Лычёва, а после него, насколько нам известно, переехала в Харбин и открыла публичный дом… с этим вы разберётесь сами! Но я отвлёкся, цитирую дальше: впрочем, дальше идёт описание его внешности, вы и без
Асакуса слушал внимательно – всё совпадало в деталях.
Юшков сидел в свободной позе и разминал очередную папиросу, его лицо приобретало живой цвет, а манеры – развязность.
– Я считаю, что ваша кадровая работа с ним, с вашим старшим офицером, была серьёзной ошибкой. Сколько вы продержали Кумадзаву на Дальнем Востоке, в этой сахалянской дыре, лет двадцать? Человек он действительно достаточно опытный и хорошо знает своё дело. Мы это выяснили, когда он во время путча генерала Ма в тридцать втором, вы помните, когда генерал Ма Чжаншань занял Сахалян и выбил оттуда вас, японцев… Так вот, Кумадзава почти год пересиживал у нас, то есть в японском консульстве в Благовещенске. Хотя он и был осторожен, но всё же кое-какую информацию мы о нём получили: за годы работы в этом медвежьем углу он стал рабом своей агентуры, точнее, той информации, которую он от них получал.
Асакуса с удивлением посмотрел на Юшкова.
– Ха, что же вы удивляетесь? Серьёзно проверить получаемую информацию он не мог и от вас помощи не получал, поэтому всё, что ему «приносили», он в том же виде передавал «наверх». И оставалось ему только ждать вашей реакции и сидеть в этой дыре без движения. Серьёзных связей ни в Мукдене, ни в Токио у него нет! Кому позаботиться о человеке, точнее, об офицере и его карьере? Поэтому, когда мы ему подставили Островского-Летова, по-вашему Старика, и тот принёс ему несколько «подлинников» – это, если вы помните, был мобилизационный план одной из частей Дальневосточной армии, потом – схемы оборонных укреплений и так далее, кстати, кое-какие документы, сидя в Москве, утверждал я, Кумадзава вздохнул! А вы проверить этого не смогли! Я прав?
Асакуса шевельнул окаменевшими пальцами:
– Продолжайте!
– Что тут продолжать? Дальше вы и так догадаетесь.
– И где сейчас Старик?
– Был под арестом. Приговор ему был согласован. Как сейчас, не знаю. Но такое не соскакивает!
– А Горелов?
– А что Горелов?
– Где Горелов?
– Горелов вам неопасен!
– Вы его тоже арестовали? Или расстреляли уже?
– Нет! Зачем?
– Ну вы же всех расстреливаете!
– Всех – да! А его – нет!
Асакуса начал волноваться, неужели всё-таки остались свидетели «Большого корреспондента»?
– Да вы не волнуйтесь, полковник, нет никакого Горелова.
Асакуса не понял.
– Нету! Нету никакого Горелова. Шилов и Богданов – это и есть Горелов. Это их выдумка, фантазия!
Асакуса сидел не шевелясь.
Юшков внимательно посмотрел на него:
– А кто-нибудь из вашей доверенной агентуры или офицеров разведки видел Горелова собственными глазами?
Асакуса промолчал.
– То-то и оно!
– Это было его условие, Горелова, – связь только через Старика.
– Это было условие не Горелова, а моих подчинённых, чекистов Богданова и Шилова! Ваш Старик был нашим агентом, ваши позиции в окружении штаба ОКДВА «стремились к нулю», поэтому и не было никакого Горелова.
Юшков говорил спокойно, рассматривал свои ногти, или в очередной раз закуривал, или обмахивался газетой.
– Господин полковник, попросите всё же топить поменьше, не продохнуть от жары, вы же не позволите отдёрнуть шторы и проветрить.