Харбин
Шрифт:
В районе сопки было тихо.
«Ну что! Вперед? Посмотрим, что там за война?»
Он пригнулся и саженей пятьдесят, прячась за густой подлесок, прошёл вдоль по склону, не спускаясь в долину, и ещё раз посмотрел в бинокль. Шевелений не было, тогда он оставил сумку, пригнулся и, подхватив заряженный карабин, побежал.
Он подобрался к Машкиному Пупу и начал обходить крутой склон, приближаясь к берегу протекавшей под сопкой Гунбилахэ.
«Вот тебе и Гунилиха-Губилиха».
На берегу торчала наполовину вытащенная из воды и накренённая одним
«Этого подстрелили первым!» – подумал Адельберг.
Он стал осматриваться: совсем близко от лодки, примерно в полутора саженях, лицом вниз лежал человек, и рядом с ним валялся карабин; от головы этого человека осталась только половина, затылок был отбит.
«Этого застрелили сверху, когда он бежал в сторону лодки, значит, засада сидела наверху, на сопке».
Он посмотрел на каменистый склон и увидел, что наверху из-за большого серого валуна торчат чьи-то колени, одетые в китайские штаны. Адельберг поднялся и увидел мёртвого китайца, сидящего на корточках и прислонившегося к камню правым плечом. В левой отвисшей руке он ещё держал маузер, рядом лежала винтовка.
«Так, по мере стрельбы – этот в лодке первый, этот, без затылка, – второй, а который за камнем – третий».
Вдруг он услышал тихий звук, похожий на стон. Он присел за камень рядом с убитым и стал прислушиваться. Через несколько минут стон повторился, он доносился снизу, из-под южного склона сопки. «Раненый!» – понял Адельберг, толкнул ногой винтовку и маузер сидевшего за камнем китайца, оружие соскользнуло вниз и исчезло в высокой траве. – На всякий случай – раз есть один раненый, значит, могут быть и другие – недобитые». Он спустился на берег, пошёл вдоль склона и наткнулся ещё на один труп, который лежал головой к реке, видимо, и этот человек бежал к лодке.
«Итак, в лодке было по меньшей мере трое плюс один убитый из нападавших, и ещё один стонет. Трое на двое или…»
На узкой полоске берега между урезом воды и склоном наметилась тропа из только что примятой темно-зелёной, ещё сочащейся травы – это по ней бегали стрелявшие друг в друга люди, а то этого ходили те, которые готовили засаду. В том, что это была засада, сомнений не оставалось.
Проходя по натоптанной дорожке, Адельберг видел в траве свежие блестящие гильзы, а на валунах сколы от рикошетов.
Сопка округлялась, отворачивала от берега, рядом росли высокие, выше человеческого роста кусты, у них была сросшаяся крона, которая образовывала обширную густую заросль. Видимо, люди из лодки, их могло быть и трое, и четверо, и пятеро, пытались прорваться сюда.
Из-под ближнего куста торчала рука; он подошёл и увидел ещё одного убитого, на нём была надета синяя китайская куртка со стоячим воротником
Адельберг снова услышал стон, на этот раз намного тише. На полянке, образовавшейся под сросшимися кронами кустов, лежали ещё двое: один – раскинув руки, на спине, с торчащим из горла ножом; другой – скорчившись на левом боку и поджав колени под самый подбородок. В подрагивавшей руке он сжимал направленный в сторону Адельберга револьвер, но курок был не взведён, и, скорее всего, у раненого уже не было сил выстрелить.
Адельберг спокойно подошёл к нему, взял мягко вывалившееся из обессиленной кисти оружие и попытался повернуть раненого на спину. Тот застонал и стал что-то бормотать; он был в полусознании и, очевидно, уже не понимал, что происходит.
Александр Петрович перевернул его и увидел, что другую руку тот прижимает к животу и между его пальцами липко сочится кровь. Он убрал руку, разорвал куртку и оголил живот – рана была тонкая и широкая.
«Да, – подытожил он. – Эти двое сошлись врукопашную».
Адельберг осмотрелся, рядом с убитым лежала японская «ари-сака» с примкнутым штыком; он взял её в руки, стёр со штыка об листву подсохшую кровь и передернул недосланный затвор, патрон выскочил и, кувыркаясь, улетел в траву.
«Выстрелить не успел, заело, и пошёл в штыки…»
Теперь ему стало ясно, что опасаться уже, скорее всего, некого.
Адельберг открыто, в полный рост вернулся к речке, нашёл в лодке медную посудину, похожую на котелок, ополоснул её и набрал воды; на одном из убитых он увидел торчащую из-под куртки белую рубаху, он разорвал её на полоски, намочил, вернулся к раненому и стал обмывать ему рану.
«Не жилец!» – подумал Александр Петрович.
Последнюю мокрую полоску сложил и положил китайцу на лоб, тот снова застонал и задрожал веками, пытаясь открыть глаза.
– Лежи, не шевелись! Я постараюсь тебе помочь, – сказал Александр Петрович без всякой надежды на то, что тот его слышит.
– Рус капитана, – вдруг прошептал мёртвыми губами китаец, – моя умирай… – и снова потерял сознание.
Адельберг не ожидал этого, удивлённо посмотрел на него, и в этот момент китаец показался ему знакомым. Адельберг внимательно всмотрелся в его обросшее редкой бородой лицо и прижатые к животу руки.
– Антошка! – осенило его, от неожиданности он сказал это в голос, но китаец лежал без памяти.
«Скорее за сумкой!»
Он бегом преодолел расстояние до того места, где оставалась его походная сумка, и вернулся обратно, достал бинт, йод, обработал рану, разломил патрон, присыпал порохом сочащийся кровью разрез и поджег. Порох вспыхнул, китаец дернулся всем телом и тут же обмяк. Адельберг приложил к ране сухую марлевую салфетку. Рану надо было как-то перевязать, он приподнял китайца под поясницу, пытаясь просунуть руку с бинтом, тот снова застонал и открыл глаза.
– Тихо, тихо, сейчас тебе будет полегче. Протерпи!