Харон
Шрифт:
«Этот тоже разволновался. Появилась надежда. Все можно будет забыть, как страшный сон, как нелепый кошмар, настигший на вторую ночь после отхода от недельной пьянки, или грезу от кокаинового перебора. И ведь надо — никаких повреждений на нем. Свежих, я имею в виду, тех, которыми бренная жизнь его прервалась. А должны бы остаться, и немало — я старался специально… Они все так — будто непосредственная причина, приведшая к прекращению их биологического существования, не играет, по сути, никакой роли и даже не оставляет на них, появляющихся здесь, никаких следов. Они оказываются здесь вовсе не из-за того, что с ними случается в
Привалившись к твердому стволику, Харон прикрыл глаза. Бывший с ним потоптался в нерешительности, сел рядом. Ерзал, не сиделось ему. Все-таки вскочил — «Я быстро, извините…» — резво зашуршал по камням вниз, к остальным.
Вернулся почти сразу, в кулаке — Харон посмотрел сквозь щелку — пучок травы, два цветка. Соскучился, значит, а ведь пробыл-то в лагере всего ничего.
Не глядя в долинку, Харон слушал их, все более возбуждающихся от близости освобождения Ему оставалось ждать совсем недолго. Нащупал запястье своего спутника со шрамом, сжал так, что тот невольно охнул, притянул к себе. Его он придержит.
«Способность ощущать физическую боль — она у них тоже пока сохранилась, не могла не сохраниться, иначе бы весь фокус ничего не стоил. В лагере проходит и это, там будто заранее подготавливают к Ладье и последующему. Но не этих. Их всегда берут, пока из них ничего не ушло. Если отставить в сторону разнообразные сокровенные чувства и эмоции, от которых я почему-то даже в происходящей ситуации не согласен навсегда избавиться, то и танатам, и тому, кто или что ими, мной и всем остальным управляет, не откажешь в справедливости. Причем по самым тем, из покинутого Мира, человеческим меркам. Пусть не могу я знать о каждом из этих, внизу, но хотя бы факт, кто сидит рядом со мной, меня убеждает. И воздастся ему по Делам его, и получит он по вере своей…
Но тогда при чем здесь дети?» — возразил он сам себе.
Решающий момент приближался, он это ощутил to дрожанию камня под собой. В нем самом тоже родилась мелкая дрожь. Наверное, просто передавалась от почвы, откуда бы ей еще браться?
И эти внутренние разговоры с самим собой. Он всегда вел их на этом месте, под этим кривым мертвым деревом, и всегда — с закрытыми глазами, чтобы не видеть.
Он смотреть был не обязан. Он видел один раз, самый первый, ему хватило. «Правда, при чем здесь двое сопливых мальчишек и хрупкая, тонкая девушка, почти подросток, которых я привел сюда? «Он не успел нагрешить», — сказал ангел Смерти. — Разве это не о них? Что сделали, что успели сделать там? Мучили кошек? Обрывали крылышки бабочкам и стрекозам, плеснули бензину в крысячье гнездо? А девочка? Наврала матери о приставаниях отчима и с невинным тайным злорадством наблюдала перипетии краха недостроенного счастья? Ты видел их глаза, — напомнил он себе, — их ни за что не назовешь детскими, и может быть, впоследствии эти детки…
Не я решаю, — спрятался за обычную свою защиту. — Решаю — не я, и это по-настоящему хорошо».
Чужое запястье, стиснутое его пальцами, дернулось. Начинается…
Сперва раздались отдельные вскрики. Те, кто попил из хрустального источника, кто умылся в нем. Теперь, когда его вода превратилась в едкую горечь, они катались по изумрудной зашевелившейся траве. Одни — корчась, выгибаясь так, что пятки касались затылка, другие — воя, не в силах отнять
Общий многоголосый крик. Это предательские растения, кусты по краям долинки вдруг выстрелили вперед и вверх нитями, которые только что были
цветущими ветками с блаженным ароматом. Перехлестнувшись, они накрыли сгрудившуюся в центре толпу, как ловчая сеть накрывает стаю глупых дроздов.
Пойманные рвались, усугубляя собственные страдания. Нити со жгучими узелками полосовали одежду и плоть, не успевшую потерять чувствительность.
Только что все так радовались сохраненному.
Тонкий высокий визг невыносимой муки взвился над остальными. Харон не открывал глаз, не отпускал руки спутника, которого била крупная дрожь.
— Посмотри, посмотри, проникнись. Позаблуждайся, что я тебя одного спасаю. Еще не то предстоит, здесь только начало, а вашего конца не знаю и я…
Жар полыхнул внезапно и нестерпимо, крики потонули в нем. Дно долины раскрылось. В сужающуюся багровую щель посыпались обезумевшие от боли тела.
Медленно.
Сползая, цепляясь и не находя опоры.
Видя, как других втягивает дьявольская сковородка, как дымятся и вспыхивают их одежда и волосы.
Сознавая, что через несколько мгновений сам окажешься там. Откуда несутся жуткие звуки и запах сгорающего живого мяса. Нежного мяса Марго, провонявшего козлом и алкоголем мяса Виктора и всех остальных.
На вечные муки…
Впрочем, последнего он не мог утверждать наверняка. Харон поднялся, заслонясь от жара широкой черной ладонью. Деревце-знак опрокинулось, стволик вывернулся из прижимавших камней.
«Ах, как жаль, что не могу я ничего сказать тебе, Генерал! Я и там-то, в Мире, немногое успел тебе сказать, а уж тут… Но ты все поймешь сам. Ты уже понял, да?»
По пышущим жаром краям Горячей Щели никого не осталось боле. Отсвет лежал даже на близких облаках над кромкой скал. В лагере его видят, и самые знающие шепчут затравленно, что, мол, вот, это Перевозчик опять увел кого-то в горы…
Харон брезгливо оторвал от себя цепляющегося бледного червя с залитыми липким смертным потом жирными щеками. Не глядя спихнул с камней. У того даже не хватило сил вскрикнуть.
«Немногие вершители вендетт могут похвастаться, что убили врага дважды. Теперь уходи, Харон. Тебе здесь больше нечего делать»
К Тэнар-камню его привел Листопад. Так он стал про себя называть этого парня. Оказывается, Листопад шел следом, крался позади. Все, значит, видел. Ничего, ему полезно.
Подхватив слепо шатающегося Харона, он вывернул с ним на основную тропу. Хотел повести к лагерю, но Харон уперся и потянул в противоположном направлении. Листопаду показалось, что Перевозчик ничего не соображает, но противиться было бессмысленно. Пошли наверх.
Парню в драном комбинезоне и самому было интересно, он пока сюда еще не ходил, а раз, когда их вели танаты, не считается, он ничего не понимал тогда. Смутно помнил какую-то женщину, кажется, в положении, которая все время плакала и боялась оступиться, и он ей помог. И кого-то еще… нет, смутно.
Тропа петляла, сужалась, наконец совсем некуда стало идти. Перевозчик, чья огромная фигура возвышалась над парнем — вовсе не маленького роста — на две головы, встал на колени в тупике, обхватил своими ручищами каменную глыбу, приник к ней.