Харон
Шрифт:
— Поймите, и Злые Щели, и город Дит — это все не из той оперы. Нет никакого резона примешивать сюда построения Алигьери! Подумаешь, семь — или сколько? — веков мир проникался его концепцией и наконец проникся настолько, что она сделалась нарицательной и будто бы даже и непреложной! Да и какой мир — европейский? Христианский? В Африке про эти пресловутые Крути слыхом никакие зулусы-масаи не слыхивали…
— Мы тут… не из Африки. Не городи ты, — отозвался от противоположной стены угрюмый бас.
— Верно, — легко согласился говоривший, — и это еще отдельный вопрос. Я хочу сказать, что не следует
Присутствовало десятка два гостей. Как принято у Локо, в основном располагались вдоль стен и вокруг обширного овального стола с гнутыми ножками — предмета особой Локиной гордости, но где, где, спрашивается, взял?! Основную речь вели сидящие за столом, от стен обычно ограничивались репликами. Состав, понятно, менялся, но общее правило соблюдалось.
«Что характерно, изменения настигают с обеих сторон: с одной — то и дело кому-то приходит очередь, и его, такого только что пытливого и ищущего, загоняют на сходни, подвздергивая для острастки из ножен черное тупое лезвие, с другой… а с другой так: витийствует, ораторствует, предлагает гипотезы, выдвигает теории, рассыпается мелким бисером, а там глядь! — уж не подсаживается к столу, скромно у палаточной стеночки, и глаза пустые. Вякнет что-нибудь по старой памяти, произнесет в точку или в пусто, да и вновь перед собой упрется. А там и совсем перестанет ходить, переселится на сотые… Эти поднимаются по сходням сами. Массой. Стадом».
— Тот, что говорит, прибыл одну Ладью назад, точно, я его вычислил, — шептал Листопад, пристроившийся рядом. — Еще пока нормальный. Не приморозило его еще. (Листопаду самому понравилось слово.) Этот, который возле него, — просто псих. Псих, про него все знают, поймешь почему.
Но он в общем молодец, похоже, разбирается. Баба рядом — не знаю, не видел, из последних, может? Опять новые прибыли, Харон, почему, как тебя не бывает, сразу поступают новые? Смотри, на стороне, где Локо сидит, один в бушлате, видишь? Вот с ним мы хотели к тебе подойти, но это успеется. Других не знаю, да все они какие-то… Где-то в лагере, поговаривают, такой хоронится мудрец — Психу рядом не ходить…
Харону надоела придушенная болтовня Листопада. Он приподнял парня, как тот был, пропихнул в сторону.
Говоривший у стола, в клетчатой кепке, клетчатом длинном пиджаке с кожаными накладками на локтях, повернулся, оглядывая аудиторию.
— Злые Щели — об этом стоит подумать, — сказали от стены. — Перед этой Ладьей над горами зарево было. Что, думаете, такое?
После этого замечания многие головы опустились, кое-кто — Харон заметил — не в состоянии удержать себя нервно передернулся. Даже клетчатый энтузиаст не нашелся что сказать, притух.
«Злые Щели — это да, это что-то оттуда, из Данте… Где Злых Щелей отвесные громады над пузырящейся смолой вдали чернеют… Ты прав, Клетчатая Кепка, да ведь от этого не легче, ага?»
Харон передвинулся, чтобы совсем быть в тени. Седьмая «летучая мышь» стояла на столе. Локо расстарался для гостей.
— Все же я предлагаю быть если не конструктивными,
— Вот и начни, — тихо, так что еле можно было разобрать, сказала сидящая рядом женщина. — Начни с самого себя, Антон, и расскажи нам, как ты очутился здесь. Что непосредственно твоему появлению, — она подняла голову, горько улыбнулась, — твоему осмыслению себя на тропе в ущелье предшествовало. Конкретно. При всех. А мы послушаем.
— Пожалуйста. Я могу сказать, в этом нет ничего постыдного. Неудачная операция, запущенный случай. Наверное, несколько суток провел без сознания. Последнее, что видел, — белая шапочка фельдшера, потом — сразу сюда. В общем, обычный аппендицит, заштатная больничка в Старой Вырье, близ Центрального заповедника, Тверская область, знаете ли. Отсутствие настоящего хирурга, тот фельдшер резать, конечно, не захотел. Смешно, но так. Там было довольно глухо, осень, дороги развезло. Это не совсем приятно вспоминать, знаете ли. Не понимаю, какое отношение…
— Ну, прямо так уж сразу — сюда. Сперва острый перитонит, — сказал один из сидящих за столом, — затем общий сепсис, переходящий в крайнюю форму септицимии. Самочувствие соответствующее. Глушили морфинами, промедолом, если в вашей амбулаторийке, фельдшерском пункте, нашлось. Полная очистка и даже замена крови в стационаре, куда доставили слишком поздно, не принесли результатов. Как следствие — леталис. И уж только проощущав, — говоривший как будто просмаковал слово, — все положенное, вас — сюда. Клетчатый Антон промолчал и сник.
— Вы доктор? — спросил кто-то говорившего. — Можно подумать, про себя рассказывали.
— Врач? Пожалуй. Что-то вроде. Что-то вроде врача, что-то вроде похожее переживал. Но не пережил. Было. Как и вы, в смысле — были, кем бы ни были. Нам представлен образец откровенности, но не думаю, чтобы кто-нибудь последовал примеру.
— Сколько хочешь, — сказал бас. — Я вот вообще ничего такого не помню. Не успел. Щелк — и нету. И мне уже тот шнырь своим перочинным ножичком бобрик ровняет.
— Чего так — не успел? — спросили заинтересованно.
— А так. Тонкостенная пуля, двадцать грамм, девять миллиметров, с посеченной рубашкой. Видать, точно в затылок и попала.
— Миллиметры и граммы затылком разглядел?
— Я же ему ту штуку и подогнал, черту этому, мне ли не знать.
— Никто здесь ничего вспоминать не будет, — так же тихо произнесла женщина. Темноволосая и, кажется, очень смуглая или сильно загорелая, она плотно запахнулась в красивую шерстяную кофту. — Следует честно признать себе, что та жизнь кончена. Что дальше? От кого зависит наша дальнейшая судьба и что это будет за судьба? От танатов? Или от этого… Перевозчика?