Харон
Шрифт:
В среднем подъезде из четырех дверей три были фальшивыми и лишь одна, правая вглубь, — настоящая.
— Уй,…! — Палец не попадал в кнопки кодового замка. Щелкнуло.
Весь первый этаж этого дома, ничем особенным не выделяющегося среди прочих жилых домов, не был, в отличие от следующих восьми, поделен на стандартные квартиры, а представлял собой единое пространство с по-другому нарезанными помещениями.
— Семен тут? — обратился Игнат к парню в белом свитере, скучающему за выгородкой в просторной зале, куда прошел коридором от двери, один раз повернув. Стены
Парень качнул головой неодобрительно — по-видимому, это относилось к внешним признакам Игнатова состояния. Мотнул подбородком в сторону одной из двух расходящихся из залы дверей.
— Вызови лучше, я посижу. — Игнат опустился на твердый стул возле самого прохода.
Игнату не хотелось идти внутрь, где пришлось бы долго разговаривать, а он сейчас был слишком подавлен. Этот Михаил оказался совсем не таким, какого Игнат ожидал увидеть. Гораздо более спокойным. Непоколебимо уверенным в себе. Каким-то, в самом худшем смысле этого определения, — слишком по-человечески наглым. И в то же время до такой степени явно безразличным… что там к его, Игната, персональной судьбе, к судьбе Ики… «Инны», — приказал себе думать Игнат.
И даже к тому, от каких необыкновенных людей исходит интерес к нему! Какие это сулит невероятные возможности! Какие открывает перспективы! Черт с ними, с судьбами отдельно взятых, даже если один из них — ты, но головокружительная "картина от могущих открыться тайн! Загадок! Открытий! Знаний! Запредельных…
Игнат поднял глаза. Парень за сплошной выгородкой продолжал играть во что-то у себя на компьютере; пищало и рычало электронными писками и рыками. Тогда Игнат стал рассматривать портрет, что висел на правой от него стене продолговатой залы. Зала выходила на обе стороны дома, сквозная.
Большой квадратный портрет был фабричного — когда-то — производства, из наборного шпона, крытого лаком. Не очень-то тонкая работа, так называемый ширпотреб. Бородка, фуражка, умные и безжалостные польские глаза.
«Или он действительно из таких дальних далей, что ему все наше здешнее не мелко даже, не незаметно, а — не существующе?» — думал Игнат о Михаиле, глядя на портрет Дзержинского.
Нет, он не мог сейчас сосредоточиться хоть минимально. Вышел Семен с неизменной трубкой.
— Как ты… о, вижу. Причастился. Привез что?
— Держи, Семен Фокич. Твои ребята что-нибудь наковыряли?
— Наковырять наковыряли, да я тебе лучше часиков в двенадцать позвоню расскажу. А то ты мне, как проспишься. Или сам приезжай, я снова тут буду.
Семен Фокич покрутил, держа за края донца, низенький фужер, из которого Михаил пил в ресторане минеральную воду. Игнат увел фужер, когда навалился, поднимаясь, на край стола.
— Сам не лапал? Ну, ладно, потом. Езжай давай, а то останься.
— Да мне ж рядом. Устал просто. Бывай, я позвоню.
— Бывай.
Семен Фокич проводил Игната до дверей, придерживая на
В пять часов утра Сергей, похожий на молдаванина — да он и был им, хотя с очень по-русски звучащей фамилией, Пелин, но по-молдавски, или по-румынски, что, в сущности, одно и то же, «пелин» с ударением на втором слоге это — «полынь», — так вот он должен был подвезти сюда обобщенные результаты, которые дало обследование квартиры.
Последние, самые тонкие замеры, ими Сергей и занимался, обрабатывались сейчас в некоем исследовательском институте, находившемся как раз неподалеку. Институт назывался НИИ тонких взаимодействий (НИИТов, малое «о», чтоб не путать с телевизионщиками), в оны времена — Предприятие-81 Министерства обороны, дутое образование, прикрывающее сеть секретных спецлабораторий, занятых в основном исследованиями по биоэнергетике, психоэнергетике и паранормальным явлениям.
За десять прошедших лет перемен все это перестраивалось, рушилось, восставало из пепла вновь, но Семен Фокич как был вхож кое-куда, так и теперь остался,
В наши дни его услугами как эксперта и консультанта стали пользоваться даже более широко.
«Живущие в эпоху перемен особенно боятся проклятий», — ловко перефразировал он древнюю китайскую поговорку, зябко поводя плечами в толстом свитере и, берясь за свою трубочку вновь. Семен Фокич, когда хотел, мог прикинуться грубым держимордой, но был Человеком образованным. С покойным Рогожиным дела не имел из принципиальных соображений (была там какая-то давняя перебежавшая черная кошка), а также из-за несоответствия в рангах. Но ему и так было хорошо. Особенно теперь.
Он увидел выруливающий «Москвич» Сергея и остался на крыльце. Он и уходить, Игната проводив, не торопился, потому что ждал. А эту «квартиру» назначил для встречи, просто потому, что она была рядом, и все.
— Подожди, я за курткой схожу, и поедем, — мотнув бульдожьей щекой, сказал он выскочившему Сергею с чемоданчиком.
— Куда?
— Туда. Там расскажешь.
…Однако когда приехали «туда» — домой к Семену Фокичу, он холостяковал не первый год, поэтому делами в основном занимался прямо дома, — он перво-наперво заставил Сергея «проопылить» принесенную из ресторана «Эльдорадо» рюмку.
— Это фужер, Семен Фокич! Да дорогой какой. Где бываете?
— Фужер не фужер… Рюмка. Только большая. Ну?
— В-вот.
— Теперь сравни с двумя предыдущими. Что получилось?
— Да ничего не получилось. Знаете, кто изобрел дактилоскопию? Бертильон некий. А на этом пианино — на фужерчике — кто-то другой играл, не наш клиент. Или вы думаете?… — Улыбка Сергея медленно сползла с лица, украшенного густыми черными усами.
Семену Фокичу самому захотелось перекреститься, когда он взял в руки третий вариант отпечатков пальцев одного и того же человека. Но следом пришло одно спасительное соображение, которому хоть и грош медный была цена, но немного успокоило.