Харон
Шрифт:
— Выйдите на кухню. Оба. Мне переодеться надо. Ты прикид пока сними свой модный.
— Не хочу.
На кухне Михаил сказал:
— Игнатий Владимирович, прекратите смотреть на меня как на недобитую вошь. Что у вас с Инкой было — то прошло. Хватит, может, страдать и ревновать? Особенно пред неминучим ликом, — осклабился, — кошмарных потрясений?
— С чего вы взяли, Михаил Александрович? Я спокоен.
— А! — Михаил откровенно хмыкнул. — Ну-ну. Вы прихватили — я просил?
— Конечно. Одну минуту. — Игнат вышел, не глядя в сторону комнаты, вернулся
Михаил освободил от вощеной бумаги старенький «вальтер», проверил, сунул в карман вместе с запасной обоймой. «А пусть Игнатий думает, что знает, как я вооружен». Движением локтя пощупал кобуру — уже знал, что там «беретта». Пятнадцать патронов в рукояти, шестнадцатый в стволе. Он и жаркую куртку не снимал поэтому. Вспомнил вопрос, который давно занимал его. Второстепенный вопрос, ненужный и к делу не относящийся, но Михаилу было любопытно.
— Игнат, все хотел узнать. Вы в деревню к тому брату ее сами ездили?
— Нет, конечно, когда бы я успел. Я читал протокол осмотра. Чрезвычайно интересный документ. Начать с того, что в подполе его избенки-развалюхи двадцать три килограмма золота обнаружили. Никаких изделий — только монеты, слитки, по весу не стандартные, без клейм и реквизитов. Вагранка. Маленькая литейная мастерская.
— Скупой рыцарь? А переливал зачем? Аффинирование в домашних условиях, как когда-то в Китае чугун варили? Действительно интересно. О! К случаю. На удивление, и источник могу назвать. Письмо Христофора Колумба к королю Фердинанду. «С помощью золота можно не только делать все, что угодно, в этом мире, с его помощью можно извлечь души из чистилища и населить ими рай».
— По нему идет работа. Если хотите, я могу узнать точнее.
— Не стоит. Герой не нашего романа. Забудьте. Коллекционер-оригинал, мало ли их. Один собирает трубки, другой — этикетки, третий — сушеные человеческие головы, четвертый — имеющие хождение монеты…
Михаилу доставляло удовольствие валять дурака перед Игнатом. Он оставил попытки разобраться в причине, отчего Игнат вызывает у него такое странное будоражащее чувство тревоги и смутного раздражения. Настанет время — само прояснится, причем время это близко. Он так чувствовал. И ощущение опасности снова зашевелилось в нем. Ну, да последнее — не удивительно.
— Я готова. — Инка в комнате уже накидывала полушубок.
Из приоткрытого ящика под телефонной полкой торчал белый уголок. Михаил вытянул ящик, перебрал кипу телефонных счетов. Все коды были через десятку. Америка — страна мечты:
— Пользуешься горячей линией клуба свободной любви и живой страсти? Ого, на сколько тут! Хоть бы оплачивала вовремя.
— Отдай, это тебя не касается!
Скомкав, Инка пихнула счета обратно; Михаил, конечно, понятия не имел, код какого города за океаном указан в счетах, но во всех после «десятьодин» цифры были одни и те же. Он улыбнулся.
— Я поставил машину дальше, — сказал Игнат, когда они спустились. — Сейчас подгоню, — Отошел.
— Можно не ехать с вами? — Инка нерешительно взялась за дверцу «Чероки».
— Это еще почему?
— Мне
— Понятно. — Михаилу показалось, что шагни сейчас он к Инке, та шарахнется от него с криком.
— Не знаю, — шепнула Инка. — Не могу сказать.
— Ты хочешь снова отправиться на Усачевку?
Инка кивнула.
— Годится. Садись, отвезем сперва тебя. Если Игнат и удивился, то держал свое удивление при себе. На его тонкую ранимую натуру Михаилу все больше делалось наплевать. Не мальчик, перетопчется.
Золотая шапка храма Спасителя встала впереди, когда они вывернули на проспект Вернадского. Она будто была не из золота, а красной меди, тусклая в сером свете гаснущего дня. Снег перестал. На бордюры и перила ограждения он налип толстыми бесконечными колбасами. Они были еще свежие. Рекламы «Метаксы» на каждом столбе соперничали со снежными дорожками по протяженности.
— Но это не хуже, чем красные флаги, — пробормотал Михаил, — И не лучше.
— Что ты?
— Число-то сегодня, а? Предпраздничный день. Хочешь музыку?
— День как день. Последний день Помпеи. А музыку — ты же не любишь?
— Смотря какую.
Чистый женский голос без слов сплетался с печалью скрипок и рассыпным звоном далеких колокольцев на краю света, мелодия, почти несуществующая, плыла и растворялась в самой себе; грусть редкого солнечного луча над унылой равниной была в ней, вздох холодных зеленых лугов под мелкими белыми облачками, прилетевшими с океана.
— Саунд-трек. Основная тема из новой телеверсии «Женщины в белом» по Коллинзу. В вашем Мире недавно прошла премьера по английскому телевидению.
— Михаил, мне страшно с тобой.
— Извини. Я знаю. Постараюсь тебя все-таки поменьше пугать. Да не смотри ты по сторонам, даже если заметишь какие-то отличия, обсудить этот вопрос в ближайшем будущем не с кем. Я не в счет.
Они проехали через Москву-реку, и Инка убедилась собственными глазами. Да Михаилу и самому хотелось приглядеться получше. Никаких признаков огромного раскинувшегося вширь и вздымавшегося вверх здания. Ровное черное море облетевших деревьев. Стаи ворон. Парк? Далеко за ложбиной, за Сетунью — мелкая россыпь белых жилых застроек. Купола над Парком Победы Михаил не рассмотрел. И он пропал?
— А мы не бредим с тобой? Вдруг все именно так, как должно быть. Прав Игнат и все остальные, кому не заметно никаких изменений, искажений, для кого не существовало ни этого шпиля на Ленинских горах, ни моего интерната, ни…
— Ни тебя? Пустое. Ты существуешь, существуют твоя память и твое «я». Это конкретные и — пусть меня распнут — материальные субстанции. Поверь, в этом Мире есть подобные тебе, кто в эту минуту так же мучается над вопросом — что происходит? В чем неправильность, в них ли, в самом Мире?… Вот видишь, сам Игната остерегал и сам склоняю направо и налево.