Хэлвуд
Шрифт:
– Не все так плохо, – зазвенел жрец Шиму. – Есть несколько кандидатур.
– Кто? Эти полудохлые скелеты?
– Отряхнем, отмоем, накормим и будут как новенькие… Пошли уже.
Началась какая-то возня. Что-то зашуршало, кто-то закряхтел от удара. Кусок пыльной ткани, покрывавший повозку, откинулся и сквозь образовавшийся проем прорвавшийся внутрь луч света ослепил ненароком Одишо. Он ничего не видел, только почувствовал, как его тащат наружу, ухватив под мышки. Когда зрение немного прояснилось и пленник, прищурив глаз, смог осмотреться, – он изумленно воззрился вверх, на исполинскую гору, у подножия которой расположилась вся группа. Рассматривая это невероятное каменное образование, лишь малой частью умещавшееся в его поле обзора, он с каждой секундой,
Шиму улыбнулся, распознав в метавшемся взоре и в застывшем выражении лица Одишо, – ошеломленное смятение, и поднял палец вверх, жестом призывая обступивших его солдат повременить с ударом по подколенной ямке.
Так удивил плененного воина зиккурат, – монументальное, пятиярусное, ступенчатое строение, высотой более тридцати метров. Воздвигнутый на высокой платформе, опоясанной широкими лестницами, десятком тысяч ступеней стремящимися вверх. Этот величественный храм являлся гордостью жителей Урука. В самом верху, на площадке, находилась кирпичная надстройка, – главное место храма, его святилище. Оттуда и спустился жрец Лугамеа, равный Шиму по сану. Он стоял на желтых, массивных ступенях центральной лестницы, разукрашенных загадочными иероглифами, одетый в позолоченное, скрывавшее тело до пят одеяние.
Рядом с Одишо, в окружении солдат, стояли на коленях еще двое плененных воинов из незнакомого ему племени. Судя по многочисленным побоям на лице и теле, они тоже до последнего сопротивлялись неволе. Своих собратьев он здесь не обнаружил. Один из урукских солдат ударил Одишо сзади по ноге, и он припал на колено.
– Довольно! Разместите их в комнате слуг, отмойте, почините, приведите в порядок! – строго скомандовал жрец Лугамеа. – И тебе советую заняться тем же самым, – уже смягчив тон, обратился он к Шиму. – К полудню верховный ждет нас обоих обсудить нюансы завтрашнего празднования. Права на ошибку нет. Все должно пройти идеально.
В большом колонном зале, пестрящем радужными мозаичными орнаментами и пиктограммами, в легком мареве медных тлеющих арома чаш, питавших воздух карамельным оттенком, слышалось сладкозвучное, умиротворяющее дребезжание струны. На скамейке из ивы, словно пародируя величественное растение, некогда хранившее тень под раскидистыми, прогнувшимися под весом пышной шевелюры ветвями, восседала совсем юная девушка, склонив свою голову в творческом напряжении, скрывая лицо и плечи посреди множества длинных косичек, с вплетенными в них позолоченными нитями. Изящные тонкие пальцы ее, с ловкостью паука, плетущего паутину, перебирали струны арфы, заполняя пространство ритмичным бренчанием.
На ступенчатом возвышении в глубокой нише каменной стены, грузный медный трон протирал филейной частью тела верховный жрец Бабаму, чье слово было главным вершителем судеб жителей Урука. На гладко выбритой голове круглолицего властителя сверкала высокая коническая тиара из золота, изобилующая драгоценными камнями. Лицо его излучало холодное, надменное превосходство.
По правую сторону от Бабаму разместился на медном троне, масштабом чуть поскромнее, военный предводитель Гильгамеш. Обозначая важный чин, на круглой кожаной шапке его переливался золотом околыш, из-под которого свисали густые, черные пряди волос, плавно перетекая в не менее черную длинную бороду. Суровый взор предводителя был устремлен к молодоженам, восседающим на противоположной стороне зала. Жених, – сын Гильгамеша, с довольным, полным восторженного трепета лицом, размышлял о взрослой жизни, о том, что ожидает его дорога
Вдоль стены, у большой костровой чаши, выстроились гости, хмель в крови которых заставлял тела колыхаться в такт звучавшей мелодии. Их выглаженный, важный лик не вызывал сомнений, – все имеют статус высшего сословия. С обратной стороны чаши, перед гостями извивались в танце, в белых льняных тканях, укрывавших лишь ноги, обнаженные по пояс смуглые молодые девушки, увешанные яркими бусами из разноцветных камней.
Шиму и Лугамеа, на стульях не столь броских, расположились по левую сторону от трона Бабаму. В лицах приближенных помощников верховного жреца читалось напряженное беспокойство. Лугамеа, очертив ладонью круг в воздухе, указал остальным, что пора начинать. Музыка стихла. Танцовщицы бесшумно скрылись в тенях высоких колонн. Шиму выдвинувшись вперед, громко, торжественно объявил:
– Богиня Инанна приготовила нам подарок!
Из сумрака межкомнатных коридоров, в сопровождении конвоя, в помещении проявились силуэты трех пленников, одним из которых был Одишо. Ему, как и двум соратникам по несчастью, обработали и перевязали раны, вправили кости на пальцах, замазали ссадины и синяки, нарядили в золотистые набедренники. Толчками руки в спину их направили в центр зала.
Гости замерли в немом предвкушении.
Шиму подошел к пленникам и протянул на выбор три тростинки, плотно зажатые в ладони.
– Сегодня вам выпала великая честь! – придавая церемониальным выражением голоса веса сказанному слову, начал речь Лугамеа, обращаясь к невольным воинам. – Чтобы выразить свою благосклонность к молодоженам, Инанна окажет милость и подарит одному из вас прощение и свободу. Она выберет самого достойного. Тяните жребий!
Шиму по-прежнему стоял, вытянув руку с тростинками, предлагая сделать выбор. Одишо, понимая к чему клонит жрец, впервые внимательно осмотрел двоих, теперь уже соперников. Оба они были, как и сам Одишо, значительно выше среднего роста. Широкоплечие, с рельефной мускулатурой; по предварительным оценкам, по сбитым кулакам и немалому количеству боевых шрамов, – они являлись опытными бойцами. Один из них, тот, что был постарше, первым вынул тростинку из руки жреца. Следом потянулся второй воин, но Шиму отвел руку в сторону и сказал, раскрыв содержимое ладони:
– Нет необходимости. Он уже вытащил длинную. – окинув взором всех трех участников, жрец продолжил, поочередно указав на Одишо и второго, не успевшего сделать выбор соперника: – Вы начинаете. Победитель сразится с ним. – Шиму направил указательный палец на обладателя длинной тростинки. – Правил никаких. Бой до смерти одного из претендентов.
Танцовщицы поставили перед собой барабаны и принялись методично отчеканивать нараставший, нагнетавший обстановку бит. Все присутствующие сосредоточили взгляды на невольных участниках состязания. Конвоиры выстроились вокруг двух бойцов, остальные удалились из центра.
– Назовите свои имена! – приказным тоном воскликнул жрец Шиму.
Пленники после секунды раздумий, поочередно, небрежно представились.
– Одишо.
– Цилла.
– Возможно, один из вас сегодня станет свободным и чистым от грехов! Да начнется бой! – громогласно, с расстановкой, призвал Шиму бойцов начать поединок.
Одишо услышав слово – “свобода”, решил подчиниться правилам урукских жрецов, точнее, их отсутствию. Не теряя времени, он первым атаковал соперника, махнув своей тяжелой клешней, но тот, проявив ловкость кошки, извернулся и ушел в сторону, отправив кулаки Одишо беспомощно рассекать воздушное пространство. Цилла, зайдя с боку, ухватил Одишо за пояс, приподнял и бросил на холодный каменный пол колонного зала, следом прыгнув на него, пытаясь нанести сокрушительные удары по голове. Одишо, извиваясь как змея, с переменным успехом уклонялся от кулаков противника, выгадывая момент, чтобы вывернуться и выбраться из неудобного положения.