Химеры
Шрифт:
Амарела, поддерживая мальчишку, который под конец пути уже висел на ней тюком, ввалилась внутрь и распрямилась, вцепившись свободной рукой в стойку для одежды.
Разговоры смолкли.
– Святой Яго и все морские угодники... – ахнула хозяйка. – Да что же это!
– Доброй ночи... Нахита, – с некоторой заминкой поздоровалась рейна, припомнив имя. – Извини, что без предупреждения.
Тесная комнатка с несколькими столами и длинными скамьями была набита битком. Встрепанные черноволосые молодцы в помятом оливковом камуфляже,
– Мать моя женщина! – пробасили от стойки. – Вот так чудо.
– Дайте попить. Нахита, забери мальчика. Он ранен. Пошлите за врачом. И во имя богов, позвони его матери. Она наверное с ума сходит.
Ей в руки сунули холодный мех, она откупорила затычку и смочила воспаленное горло разбавленным вином.
– Я врач, – со скамьи поднялся длинноволосый парень.
– Может само заживет, – заныл Хавьер, несколько ожив. – Я хорошо себя чувствую.
– Заживет-заживет, вот только я посмотрю что там.
– Нууууууу....
– Подковы гну. Пошли, пошли, герой – вколю тебе противостолбнячного.
Народ забегал, ей тут же освободили место, подвинули со стола часть хлама, от широты душевной приволокли тарелку с копченой рыбой и миску маринованных острых перцев, рыбаки ласково именовали их "херовзлеты".
Самое оно после двух суток голодовки.
Амарела обрушилась на скамейку, уронила голову на руки и некоторое время лежала так. В таверне молчали, переговариваясь шепотом.
– Доложите кто-нибудь, – пробормотала она, не поднимая головы.
– Так... лестанцы, рейна. Встали вечером на рейде и стоят там, говорят, что вы их предсмертной волей призвали...уй! – видимо кто-то чувствительно пихнул говорившего в бок. – Простите... а теперь пытаются в Ла Боку войти, а мы их не пущщаем значит. Ишь, чего захотели.
– Заняли набережную и пару кварталов, так шурин мой, Пако, свет им отрубил, – пояснил кто-то. – Пусть теперь побегают в потьмах.
Толпа одобрительно загудела.
– Делали заявления от моего имени?
– Нет.
– По радио супруг ваш выступал, так он сказал, что вы болеете и при смерти, мы уж скорбеть приготовились, а потом думаем – что-то тут не так, как это наша рейна молодая, здоровая, помирать собралась...сомнение, значит, закралось!
Снова гудение и смачный хлопок открываемой затычки.
– Ну спасибо, дорогие мои, – сказала она куда-то в стол. – Сердечно благодарна.
Главное – не начать биться об этот стол головой.
– Мне надо позвонить.
– Телефон на втором этаже, рейна.
Она побрела к лестнице, стараясь идти прямо. Мысли лихорадочно метались. Энриго предатель, это не новость... лестанцы не стали дожидаться, пока чертов Флавен притащит им подписанный приказ, и вошли в ла Боку, уверены были, что дело на мази. Деречо сейчас в Аметисте... что же делать, на кого положиться.
Спотыкаясь,
Горячая южная кровь, всегда рады заварушке. Вот только кто-то слишком хорошо спланировал эту конкретную...
Амарела машинально попробовала застегнуть выдранный с мясом крючок у ворота, вздохнула и стала набирать номер Пакиро Мерлузы, владельца газеты "Наш берег", своего старинного приятеля.
– ...конечно, Рела, я все сделаю, завтра же будет в газете, если у меня к тому времени останется типография – на нашей улице стреляют! – гудел в трубку Пако. Я тут намерен засесть с ружьем на балконе. Но сначала все сделаю, как ты сказала. А я-то, старый дурак, некролог написал... нам сегодня прислали официальное извещение...это мы им не спустим! Где ты сейчас, Рела? Я пришлю за тобой шофера! Надо сделать твою фотографию, чтобы дать на первой странице.
Дзынннь... звякнуло стекло в какой-то из комнат.
Она почувствовала, как по спине пробежали холодные мурашки. Не выпуская трубки, она кинулась на пол.
Дзыннь. Шмяк.
Короткая автоматная очередь внизу, снова бьющееся стекло, предостерегающие выкрики.
– Рела! Где ты!
Потом на нее словно бы обрушился потолок и стало очень темно.
День молчал, глядя на дорогу, руки в серых замшевых перчатках с силой стискивали руль. День молчал вопреки обычаю уже больше часа, молчание давило, и Рамиро испытывал неодолимое желание удрать из машины или, хотя бы, провалиться к антиподам.
Он был кругом виноват.
В том, что притащил в домой фолари, в том, что позволил этому фолари общаться с Десире, в том, что Десире пропала, в том, что фолари взбесился и удрал, в том, что он, Рамиро, напрочь забыл о празднике Коронации, хотя сам напросился, что опять, в который раз, не озаботился приличной одеждой, что господин День названивал ему с утра, как будто у господина Дня нет других забот, что пришлось собирать ему приличную одежду на живую нитку из чего нашлось у лучшего портного Катандераны, когда они уже категорически опаздывали, черт бы тебя побрал, Рамиро Илен.
Теперь Рамиро Илен, наряженный в смокинг и затянутый алой фахой, с рукой на полотняной косынке, боялся лишний раз пошевелиться, чтобы не разошлись вручную сметанные швы.
Денечка был шикарен в костюме тяжелого матового шелка цвета ракушечного песка, с белой орхидеей, приколотой к лацкану. И мрачен, как туча. На лице у него застыло выражение бесконечного терпения. Он даже не донимал Рамиро, выискивая в приемнике лестанскую музыку. Приемник молчал.
Обращение короля, вспомнил Рамиро. Каждый час передают.