Хироми
Шрифт:
Возвращались эхом тишина и зной летнего дня, парящие над разогретой землёй вместе с терпкими тяжёлым запахом трав, и пронзающая воздух трель сверчка.
Свои кошачьи воспоминания парень не любил и подавлял, но они были такими яркими и назойливыми, что это было не так уж просто. Кому захочется вспоминать, как делал лужи у каждой стены, старательно вынюхивая местечко перед тем, как пометить своим запахом? Или как свернул шею своему первому голубю, вспорол его зубами и с жадным рычанием и бульканьем напился тёплой крови? Но насколько животные инстинкты были требовательными, столько приносили и удовлетворения, поэтому с ними было так
Деревня тёти находилась в горах. Трасса взбегала по горным хребтам идеально ровной эластичной лентой, в зиму черной и блестящей от влаги. Пешие тропки вели вверх к канатной дороге, вниз к берегу бурной каменистой реки. Но гомон туристов, приезжавших круглый год то на горячие источники, то на лыжный курорт, не умалял молчаливого и грозного величия скал.
Дом Итикавы Мичи, тёти Хироми, стоял на одном из горных хребтов рядом ещё с тремя, похожими как братья-близнецы домиками, обшитыми тёмным деревом. С одной стороны вершину опоясывала дорога, а с другой глубокий обрыв. Чтобы попасть оттуда в магазин, школу или поликлинику, надо было ехать на велосипеде или автобусе.
По утрам облака садились так низко, что вокруг ничего не было видно, будто в тумане. Хироми любил стоять в густой белой пелене, вдыхать влажный и плотный воздух. Здесь он мог представить себя обычным мальчиком, которого не мучают неясные видения чужой необъяснимой силы.
Хасэгава засмотрелся на ушедшего в свои мысли парня. Сейчас он выглядел таким же открытым и беззащитным, как когда спал котом у него под боком.
Вдруг Хироми тряхнул головой, приводя мысли в порядок. Рядом с этим незнакомым мужчиной ему было так хорошо и спокойно, что он неконтролируемо расслаблялся и становился собой, чего никогда себе не позволял в подобных случаях.
– В детстве я большую часть времени ходил котом, – продолжил Хироми, с тайным удовлетворением глядя на то, с каким вниманием и сочувствием Хасэгава слушал его рассказ. – Даже если принимал облик человека, это получалось ненадолго, и я мог перевоплотиться в любую секунду. Поэтому тётя Мичи не отдавала меня в сад и в начальную школу. Она сама обучала меня дома, когда приходила с работы. Конечно, у меня не было друзей. Я почти всегда был один, – самозабвенно ныл парень и даже театрально всплеснул кистями рук.
Тут, конечно, Хироми умолчал о том, что, предоставленный самому себе, лазил по всем близлежащим закоулкам котом, и его быстро заметил один молодой прощелыга, живший по соседству. Этот парень не работал, и когда его первый шок от встречи с оборотнем прошёл, он тут же научил Хироми забираться в открытые окна и вытаскивать из домов всё, что плохо лежало. Тогда для Хироми это было приключением, ему нравилось иметь друга, нравилось ощущать себя ловким и безнаказанным. И постепенно этот парень стал занимать всё больше места в его жизни.
Но чуть позже он понял, что к чему, и принялся самостоятельно облапошивать доверчивых туристов: делал жалобный вид, грустно мяукал и, пока сердобольные иностранцы гладили его и покупали еду, Хироми находил способ стащить бумажник или сумочку.
Однако, слух о кражах распространялся, и вскоре полиция начала интересоваться шустрым карманником. Хироми очень любил свою тётю, видеть её обескураженной и огорчённой своим упущением в воспитании племянника было нестерпимо. Он злился на то, что не может быть обычным ребёнком, на то, что его прячут, как постыдный секрет. В нём разрасталось что-то тёмное и необъятное, чему
Тогда он принял первое серьёзное решение: собрал остатки краденных денег, купил билет на автобус и уехал из деревни.
Конечно, ничего об этом парень сейчас рассказывать не хотел, и только буркнул:
– Потом кто-то узнал про меня, пошли слухи, люди заволновались. Однажды меня обвинили в краже, и я решил уехать в Киото жить самостоятельно, чтобы не быть обузой тёте, – Хасэгава, чутко наблюдавший за рассказчиком, уловил не только то, как улыбка коснулась уголков его губ, когда парень говорил о детских годах, но и резкую смену настроения при упоминании Киото.
Попавший в большой город Хироми уже был шестнадцатилетним юношей, поэтому легко нашёл подработку в Хост-Баре 13 . С его обаятельной внешностью и невинным взглядом парень пользовался успехом.
Там среди стаек замужних дам, милых и одиноких девушек, он случайно встретил Ивао Хаттори, мужчину, который стал для него крушением.
В груди так пекло, что говорить стало совсем трудно, но парень взял себя в руки.
– Киото большой красивый город, почти как Токио, – когда Хироми поднял глаза, то уже улыбался, смотрел открыто в лицо Хасэгаве, но так, как смотрит раненый, смирившийся со своим угасанием – умиротворённо, с глубокой затаённой тоской. – Мне там очень нравилось. И работы много – бары, кафе, доставка. Я даже скопил немного денег…
13
прим.авт. – Хост-бар – это место, куда девушка/мужчина приходит, чтобы выпить в компании симпатичных японцев, пообщаться с ними, да и просто весело провести время
Парень вдруг вспомнил, какие это были беззаботные несколько месяцев. Он был влюблён без памяти в лучшего мужчину в Японии, не нуждался в деньгах, забыл о своей ненормальности, строил воздушные замки… Сейчас от этих воспоминаний хотелось выть.
– Как всегда бывает, когда жизнь кажется прекрасной, это означает только то, что нож в твою спину уже запущен, – вдруг сказал он, задумчиво глядя в пространство.
Хасэгава не ожидал услышать такое серьёзное и горькое заявление после типичной истории сиротки. Именно после этой случайно сказанной фразы, мужчина испытал странное удовлетворение от того, что его интерес к этому мальчишке возник не на пустом месте. Что-то в нем было, помимо кошачьего хвоста. Это предчувствие головокружительной пропасти и настораживало, и влекло Хасэгаву.
Хироми понял, что сморозил лишнего, рассмеялся, делая смущенный вид, и закончил представление на сегодня:
– Я хотел сказать, что меня опять раскрыли, пришлось оттуда уехать, бросив все сбережения, и некоторое время скитаться. Пока вы меня не нашли, господин Рё.
Хасэгава в тон ему тихонько рассмеялся, но взгляд его, казалось, говорил: "Эх парень… Сколько же из твоего рассказа правда…"
Хироми это ничуть не встревожило. Он знал, что присущая ему кошачья грация не оставит равнодушным ни одного ценителя (а чутьё ему выдавало Хасэгаву с головой) и умел дозировать правду в лучших традициях преисподней: в полутонах и не имеющих значения фактах прятал то, о чем говорить не хотел.