Хищник
Шрифт:
— Ты это… чего? — даже опешил Сергей. Он никак не ожидал такого от медсестры. Ее задача его от самоубийства отговаривать, рассказывать, как ему в жизни будет хорошо, а так он сам может. — Я-то ладно, у меня ног нет и руки, а у тебя все на месте. Ты красивая. В крайнем случае, можно и без любви жизнь прожить.
— Кому можно, а мне нет, — вздохнула Лида. — Ладно, не обращай внимания, устала я, смена только началась, а уже два трупа в морг увезла, и еще неизвестно, сколько их будет к утру. Ты хоть понимаешь, что жить не хочешь, а другие умирают, так и не приходя в сознание. Свозишь
— Жизнь начинают ценить те, кто побывал на самом ее краю, — мрачно проговорил Перфилов. — Она хороша просто тем, что есть…
— Это ты меня сейчас успокаиваешь? — с любопытством взглянула на него медсестра. — Забавно очень. Вроде это моя работа — успокоение, а твоя — гундосить и кричать, что тебе жизнь не мила. Думаешь, ты один такой? Ошибаешься, весь корпус такими счастливчиками набит.
— Нет, я правду, говорю, — сам себе удивляясь, продолжил Сергей. — Я бы жил, если бы ноги оставили и делал бы это с огромным удовольствием. Сколько мы с ребятами переговорили, мечтая о том, как вернемся и все начнем заново, уже не ошибаясь.
— И где эти ребята?
— Мертвые все, — нахмурился Перфилов. — Так получилось…
— Вот видишь, — вздохнула Лида, смазывая ему руку ваткой остро пахнущую спиртом и втыкая полный шприц непонятно чего. — Всегда так получается: кто жить хочет, тот умирает молодым, а кому не надо, тянется до ста лет. Ладно, не грусти. Буду приходить к тебе чаще, глядишь, ты меня уговоришь пожить еще немного, а до этого сам не умирай. Договорились? А то невесело здесь и тоскливо очень.
— Хорошо, постараюсь, — вздохнул Сергей, чувствуя, как погружается в мутную медикаментозную пелену сна, в котором не больно, но уж очень уныло — Приходи, с тобой не так скучно, как с другими сестрами.
— Приду обязательно, это же моя работа, будь она неладна!
Сны видел скверные, то плавал на море, и ему откусывала ноги акула, то шел по минному полю, и при взрыве летел куда-то высоко вверх к синему небу без единого облачка, но с горящим жарким белым солнцем. Падение всегда было ужасным, Перфилов ломал ноги и куда-то полз, изнемогая от жара и боли.
Очнулся он под утро. Рядом кто-то стоял, но открывать глаза не хотелось — не было сил поднять тяжелые веки.
Перфилов лежал и слышал разговор, не предназначавшийся для его ушей. Впрочем, ему-то теперь какая разница? Все равно, считай, не жилец…
— Высокая температура, больше сорока, сбить не удается, култышки воспалены. Больной нервозен, его не оставляют мысли о самоубийстве, вчера набросился на психолога, который пытался облегчить его страдания. Ночью несколько раз просил обезболивающее…
— Ваше мнение, коллега? — спросил голос незнакомый Сергею, того, кто докладывал, он знал, это был тот молодой врач, что впервые рассказал, что ему отрезали ноги.
— По всей видимости, наступает кризис, после которого станет ясно, будет жить больной или нет. Думаю — следующая ночь решающая. Боюсь, раненый может умереть без отпущения грехов, к сожалению, батюшка так и не выздоровел.
— Вы — верующий?
— Да, профессор. Только верю как-то неправильно, не до конца — чуда не жду.
— И это правильно,
— Я знаю, профессор. Мы стараемся, как можем, только, к сожалению, наших стараний не всегда не хватает. А уж если больной не хочет жить, не цепляется за каждое мгновение, проведенное им на этом свете, тогда и наши усилия не помогают, вот и вспоминаешь о боге, который мог бы хоть немного нам помочь…
— Если мог бы, помог бы, — вздохнул профессор. — Думаю, у него и без нашего госпиталя дел хватает, так что справляться нам придется без него.
— Плохо.
— Ничего. Нормально. Как всегда. Что ж, думаю, вы все рассказали правильно. Операция сделана неплохо и своевременно. К сожалению, дает о себе знать большая кровопотеря. То, что мы сейчас наблюдаем, не что иное, как воспаление легких — следствие понижения иммунитета. Поколите антибиотики, успокаивающее и жаропонижающее. Будем ждать, надеяться, но не увлекайтесь снотворным, пациент должен бороться за свою жизнь наяву…
— Да, профессор, записал.
— Ну и славно, пошли дальше.
Сергей вздохнул, услышав, как закрылась дверь. Никого. Тишина, только шаги в коридоре. Он усмехнулся. Никакого самоубийства даже и не требуется, организм и сам решил, что жить на этом свете не стоит, нужно только подождать, потерпеть и все закончится. Неожиданно рядом послышались тихие шаги, потом чей-то знакомый голос спросил:
— Перфилов, ты, действительно, жить не хочешь или придуряешься?
— А смысл? — Сергей ответил, а сам мучительно вспоминал, откуда он знает этот голос. Хотел открыть глаза, да не мог, под веки словно насыпали раскаленного песка, даже каждое движение глазного яблока причиняло боль. — Для чего? Может, расскажешь?
— Слушай меня внимательно. Мне по большому счету плевать на все твои мысли, они неправильны, но сейчас это неважно. Если хочешь жить, то скажи мне, и я вытащу тебя отсюда. Если нет, умрешь следующей ночью, поверь, я такие вещи здорово чувствую. Да и врачи так же считают, слышал их разговор, пока за ширмой сидел.
— А с тобой разве не умру? — Перфилов шептал, говорить у него не очень хорошо получалось. — И скажи, кто ты? Я тебя не вижу, а глаза открыть не могу — не получается, веки не поднимаются.
— Конечно, не получится, они у тебя какой-то желтой гадостью намазаны.
— Прости, голос знаком, а вспомнить не могу. Ты кто?
— Я — Кот. Раньше меня звали Владом Котовым, мы жили с тобой в одном дворе. Потом я уехал и попросил тебя присмотреть за своей сестрой Лией. Помнишь? А ты что наделал?
Сергей вспомнил своего детского друга, жесткого, целеустремленного, всегда готового к любой драке мальчишку. Это был его голос. А потом словно наяву увидел Лию, растерянную, с раскрытыми удивленно глазами в одной ночной рубашке. Он целовал и обнимал ее худенькое некрасивое тело …