Хитклиф
Шрифт:
Происшествие вызвало во мне ещё больший интерес к мистеру Эру и его ко мне отношению, но гадать было некогда. Мне посулили драгоценную награду, небольшое усилие — и она моя. Надо было быть круглым дураком, чтобы отказаться, а я всё-таки дураком не был. Поэтому я прилежно усваивал уроки мистера Эра и выполнял все задания учителей, которых он мне нанял. Я фехтовал, музицировал, танцевал. Учился я хорошо — ты бы первая меня пристыдила, если бы я поступал иначе, потому что мне и впрямь были созданы все условия. Правда, случались и постыдные промахи, но я в утешение напоминал себе, что благородное искусство коневодства я уже постиг в совершенстве и мог бы поучить ему самого мистера Эра.
И впрямь, больше всего меня радовали
Так я продолжал жить в относительном довольстве, занятый поочерёдно то настоящей, то выдуманной, но неизменно деятельной жизнью. Однажды, когда я ездил по лугу, Джон окликнул меня с края поля и сказал, что меня зовут в дом. Я не хотел, чтобы он узнал про «женщину», и поэтому поехал за ним, не забрав с собой её одежду.
Оказалось, мистер Эр звал меня, чтобы вместе ехать к его поверенному в Милкот. Поездка заняла весь остаток дня и часть вечера. Похолодало, задул сильный ветер, и обратно мы ехали уже под снегом. Как это ни глупо, я всё время думал о твоём подобии, как оно висит на столбе в чистом поле и его засыпает мелкой снежной крупой. К тому времени, когда мы добрались до дома, я окончательно извёлся тревогой за этого фальшивого рукотворного идола.
Понимая всю глупость своего беспокойства, я тем не менее постарался поскорее освободиться и побежал на луг.
Снег прекратился, подморозило, дул пронизывающий ветер. Обрывки чёрных туч стремительно проносились мимо полной хрустальной луны, и холмы под ними то вспыхивали фосфорическим блеском, то вновь погружались во тьму. Гладкие подошвы моих сапог скользили на заледеневшем склоне. Когда я взбежал на пригорок, луна вновь выглянула из-за тучи, и «женщина» предстала передо мной, с головы до пят залитая лунным светом.
Как обычно, сперва я увидел тебя, но нет — ты не могла быть такой! Передо мной стояла живая женщина, но мерзкая, непристойная — перекошенное лицо, чёрные дыры глаз, оскаленный лиловый рот, плещущие на ветру чёрные космы. У меня кровь отхлынула от лица, я пошатнулся, упал на колени и закрыл лицо руками. Потом рассудок вернулся. Я открыл глаза. Хотя я верил тогда и сейчас верю, что призраки порою ходят по земле, я знал, что теперешнее наваждение я своими руками смастерил из тряпья, перьев и разрисованной чернилами наволочки не далее как этим утром, и бояться тут нечего. Наверно, меня напугала игра лунного света.
Подойдя ближе, я понял, что произошло. Тонкие чернильные линии размокли и расплылись, ветер разорвал наволочку на том самом месте, где мне примерещился огромный разверстый рот. Честная попытка отобразить твоё прекрасное лицо превратилась в жуткую карикатуру.
Дрожа, я сдёрнул тряпку с обелиска, порвал её в мелкие клочья и разбросал по ветру. Избавившись от мерзостной хари, я успокоился настолько, что мог аккуратно и без суеты снять
Я уже собрался уходить, когда краем глаза заметил какое-то лёгкое движение. Кто-то в белом спрыгнул со стены, выходившей к нижней части луга, и скрылся в колючих зарослях. Дрожа от холода и волнения, я бросился вдогонку, но когда добежал до края леса, там уже никого не было, только под стеной на снегу отпечатались следы узких башмаков. Тут луна снова скрылась. Понимая, что ничего больше не увижу, я пошёл в дом.
Я плохо спал и в ту ночь, и в следующие. Мне снилась моя «женщина», она ходила по верхним этажам Торнфилд-холла и открывала подряд все двери. Она тяжёлой каменной поступью бродила из комнаты в комнату. Иногда лицо у неё было жуткое, расплывчатое, иногда твоё, иногда даже моё. За последней дверью оказывалась не комната, а усыпанный звёздами небосвод. Она делала шаг и растворялась во тьме. Я просыпался. Другой раз я видел тот же сон, но иначе. Я услышал тяжёлые каменные шаги внизу, в конюшне. Сердце заколотилось, словно желая вырваться из груди — я узнал эту поступь! Я вслушивался в свинцовые размеренные шаги на лестнице. Они приближались. Грохнула щеколда, и у моей кровати встала она, с головы до ног залитая лунным светом. На меня смотрел замшелый камень в глубоких выщербинах рун.
И всё же это была женщина, она вожделела ко мне. Она навалилась на меня, словно крышка мраморного саркофага. Её тяжелый лик придавил моё лицо…
Я проснулся в поту, хотя было холодно — вода в умывальном тазу покрылась коркой льда. Остаток ночи я просидел внизу, с лошадьми.
Днём было полегче, хотя ночная тайна угнетала меня, чем бы я ни занимался — учёбой, работой, беседой. Каждое утро я с тяжёлым сердцем вынимал женский наряд из кладовой в конюшне (как только начались сны, я перестал уносить его в свою комнату), каждое утро, въезжая на пригорок и видя знакомый силуэт, я испытывал не радость, но омерзение и страх. И всё же я продолжал тренировки; поддаться страху и отказаться от первоначального замысла значило признать, что я схожу с ума, а мне этого не хотелось. Правда, теперь, наряжая столб, я больше не стремился к изяществу и правдоподобию, я напяливал юбку, кофту и шляпу как попало. Однако стоило мне отвернуться, и женщина как будто сама поправляла свой туалет, словно назло становясь день ото дня всё более живой.
Поверь, я знал, что мне мерещится, и всячески гнал наваждение. К чему это привело, ты узнаешь из дальнейшего рассказа.
Мы занимались всю зиму; к апрелю Вельзевул почти свыкся с «женщиной». Ежедневно я гонял его кругами по полю, раз по двадцать проезжая в десяти футах от неё. Похоже, мне это давалось тяжелее чем ему; по крайней мере, он не показывал вида, что нервничает.
Однако я боялся объявить, что он исцелился. Я чувствовал его внутреннее сопротивление, которое в любую секунду могло разрядиться яростной вспышкой. Я решил испытать его: поехать прямо на фигуру и остановиться в полушаге от неё. Если он останется невозмутимым, я вознагражу его яблоком (он их очень любил), если нет, придётся лечить ушибы, а яблоки есть самому.
Помню, была оттепель; хотя кое-где в лесу и саду ещё лежал снег, верхушки холмов уже зеленели. Под ногами хлюпало, от ручьёв поднимался туман. Светило бледное солнце; на каждом высоком дереве пел скворец, пахло оттаявшей землёй. Нарядив столб, я вернулся в конюшню и верхом на Вельзевуле поехал на луг.
Ни я, ни Вельзевул не заметили в «женщине» ничего необычного; он спокойно шёл к ней. Она была даже менее одушевлённой, чем обыкновенно, просто торчала в ярком весеннем свете, ветерок колыхал её наряд — каменный столб в одежде, больше ничего.