Хлеб
Шрифт:
Глядим — летит мотоцикл. Вадим в районной униформе, в защитных очках неузнаваем. В полевой сумке — флажки. Сзади примостился фотограф районной газеты, при нем аппарат на первобытной треноге.
— Здорово, мужики, как живы-дюжи? — приветствует нас.
— Как вчетверо паутина, — отзывается Ефим, — Загораем, на три комбайна один «газон».
— А пятьсот гектаров уже убрал, а? Молодцом. Вам переходящий вымпел от райкома комсомола. И в газету, само собой, — Вадим выбрал лучший флажок, подмигнул:
— Та-ак, значит, — целинный агрегат комбайнера… Как твое фамилие? — спросил фотограф Ефима.
— Я не целинник. То вот они.
— Ну, тогда отойди в сторонку.
— Э, брат, ты нам воды не мути, — вмешался Вадим. — Голобородько — в центр! И гляди веселей. Поздравляю, ребята, — так держать! Не выдавать своих.
— Вот спасибо, — поблагодарил Ефим за флажок, — а то шофера не видят, что ли. — И полез заменять рубаху кумачом.
— Что нового? Забыл, когда газету видел, — говорю Вадиму.
— Еремеева в обком берут, — отвечает. — На сельхозотдел.
— Значит, и тебя?
— Не хотел бы отрываться от живого дела. — По его тону я понял, что перевод предрешен. — Ты в институт-то оформился?
— Заново подал. На агрофак.
— Чего ж два года терять?
— Надо ж самому разобраться. Неохота попкой быть.
— Валяй разбирайся, — как о баловстве сказал он. — Тебя с пополнением, или рано?
— Ждем пока. Не заедешь ведь, большим начальством стал.
— Пока у Шевчука жил — неудобно было. Дом-то нормальный?
— Сборно-щелевой. Рядом с Шевчуком поставили.
— Как он, кстати, опекун твой?
— Вон сад закладывает, — показываю на низину у речки, там трактор и люди, — Сходил бы, он старик ничего.
— Это ему ко мне идти надо. Хлеб — вот он!
— Не уезжай, я сейчас приведу его! — Меня угнетало, что два близких мне человека в странной вражде. Побежал к Шевчуку.
Нестер Иванович с тетей Нюрой прикапывали саженцы.
— Нестер Иванович, там Вадим, спрашивает о вас. Пошли б, а?
— Так вон ты зачем…
— Хлеб-то вырос! Разве плохо снять два-три урожая, пусть и песок?
— Если два-три, так на хрена ты дом ставил? Еще и пацана затеяли. Это с заглядом-то на три года! Не пойду, некогда.
Я поплелся полосой.
— Обожди, — окликнул он меня и тоже вошел в хлеб. Сорвал колос. — Что это?
— Пшеница «мильтурум».
Он положил колос меж ладоней и потер — тот пополз точно вперед.
— Своя линия, с дороги сойти не может. А вот овсюжок. — Нашел метелку овсюга, растер ее в ладонях — черные зерна просыпались сквозь пальцы, — Живут вместе, а природа разная. И не смешивай.
— Так ведь — читали последние работы? — одно в другое переходит, — отбиваю его аргумент. — Овес — в овсюг, пшеница — в рожь, наука!
— Блуд то, а не наука! — Повернулся и пошел
Вам не доводилось лежать в кузове, полном пшеницы, и глядеть в небо? Удобней дороги нет. Над тобой кобчик висит, скосишь глаз — бархан, точно в пустыне. Янтарный, песок этот можно жевать, пока во рту не образуется упругий комок вроде резинки. Взял с собой «Фитопатологию», да что-то не читается, подложил под голову.
Везу в узелке миску с варениками, банку сметаны: тетя Нюра передала в роддом. У элеватора соскочил.
К Тане не пускают, но можно поговорить через стеклянную дверь. Она стесняется — не услышали бы в палате, говорит тихо, но я все понимаю.
— Он никак не научится есть. Хлебнет разика три — и отвалится.
— Освоит. Я угля привез, не волнуйся.
— Знаешь, теперь он мне дороже даже тебя — не сердишься?
— Как все здорово обошлось, — счастливо вздыхаю я. — А у меня чего-то не клеится.
— Устаешь? А теперь он будить будет, учти.
— Нет, как-то нету интереса. Они все дерутся, а при чем я? Из-за тебя б схватился, а из-за мутаций…
— А может, ты работать не умеешь? — спрашивает встревоженно.
— Ага, не умею. Гору хлеба получил, к весне трактор сулят.
— Ну, это на время.
— Ясно, через год назначат министром. Соку принести?
— Ты нас только люби, ладно?
Принесли кормить детей. Таня подносит к стеклу сверток с чем-то красным сверху. Шлет поцелуй от себя и от губ того, кто в свертке.
Ночью в моем «сборно-щелевом» уже холодновато, приходится набрасывать на плечи ватник. На кухне только стол, табурет, пара ведер, за печкой ссыпана пшеница. Тихо, один сверчок, сельский метроном… Нет, когда влезешь в середку, становится любопытно. Заварил чефирчику — сегодня просижу до петухов.
За окном — лунная ночь, ветряк, степь. Пейзаж пустынный, как теперь говорят — «космический». Ничего лишнего. Познание.
ГЛАВА ВТОРАЯ. 1959 ГОД
1
В одном из первых декретов Советской власти, подписанном Владимиром Ильичем Лениным, задачей организаторов земледелия объявлено «создание условий, благоприятствующих росту производительных сил страны в смысле увеличения плодородия земли…».
Так определен долг агронома перед государством и народом.
Копить плодородие на целине, где едва початы тысячелетние его запасы? Да! Наращивать богатства почв для будущего — единственный путь получать большой хлеб сегодня.