Хлеб
Шрифт:
Расхрабрившийся старик уже шел по мельничной плотине, когда его остановил знакомый голос:
– Эй ты, крупа несчастная, куда прешь?
Вахрушка оглянулся и обомлел: перед ним стоял Михей Зотыч.
– Да откуда ты взялся-то? – бормотал Вахрушка, разводя руками. – Вот так оказия!
– Нет, ты скажи, куда ты прешь-то, кислая шерсть? – наступал хозяин.
– Я? А я домой…
– Обознался, миленький. Твой дом остался на дешевке… Вот туда и ступай, откуда пришел.
Михей Зотыч взял старика за плечо, повернул
– Ступай, ступай, кабацкая затычка!.. И скобленого своего рыла не смей показывать!
Вахрушка по инерции сделал несколько шагов, потом обернулся и крикнул:
– А ты думаешь, я тебя боюсь?.. Ах ты, тараканья кость!.. Да я тебя так расчешу!.. Давай расчет, одним словом!.. За все за четыре года.
– Какой это расчет? Это расчет за то, что я тебя держал-то четыре года из милости да хлебом кормил?
На Вахрушку опять накатил храбрый стих, и он пошел на хозяина.
– Так ты не хочешь мне жалованья платить, собачья жила, а?.. Не хочешь?
Михей Зотыч сначала отступил, а потом побежал с криком:
– Ах, батюшки, солдат убил!.. Убил солдат проклятый!
На хозяйский крик выскочили с мельницы рабочие и кинулись на Вахрушку. Произошла горячая свалка. Старика порядочно помяли, а кто-то из усердия так ударил по носу, что у Вахрушки пошла кровь.
– Что, получил расчет? – кричал издали Михей Зотыч.
Вахрушку выпроводили с мельницы в три шеи. Очутившись опять на дороге в Суслон, старик долго чесал затылок, ругался в пространство и, наконец, решил, что так как во всем виноват Галактион благодаря его проклятой дешевке, то он и должен выручать. Вахрушка заявился в писарский дом весь окровавленный и заявил:
– Уж ты как хочешь, Галактион Михеич, а только того… Одним словом, расчет получил от тятеньки.
– Ты ступай сначала на кухню и вымойся.
Галактион кое-как понял, в чем дело. Конечно, Вахрушка напился свыше меры – это так, но, с другой стороны, и отец был неправ, не рассчитав старика. Во всем этом было что-то такое дикое.
– Из-за тебя вся оказия вышла, Галактион Михеич, – с наивностью большого ребенка повторял Вахрушка. – Вчера еще был я человеком, а сегодня ни с чем пирог… да. Значит, на подножный корм.
У Галактиона явилась мысль досадить отцу косвенным образом, и он, подумав, проговорил:
– Вот что, Вахрушка, и ты неправ и отец тоже… Ну, я тебя, так и быть, увезу в город и определю на место. Только смотри, уговор на берегу: водки ни-ни.
– Да я, Галактион Михеич… Ни боже мой!.. Да мне наплевать, хоть вовсе ее не будь… Уж я заслужу!..
Огорченный старый солдат даже прослезился и, глотая слезы, прошептал:
– Да ведь я, Галактион Михеич, блаженныя памяти государю ампиратору Николаю Первому двадцать пять лет верой и правдой послужил… Ведь нет косточки неломаной… Агличанку вышибал под Севастополем… Да я… Ах, боже мой!..
– Ты ступай в кухню, там переночуешь,
Вахрушка только ударил себя в грудь и молча вышел.
Вечером этого дня дешевка закончилась. Прохоров был сбит и закрыл кабаки под предлогом, что вся водка вышла. Галактион сидел у себя и подсчитывал, во сколько обошлось это удовольствие. Получалась довольно крупная сумма, причем он не мог не удивляться, что Стабровский в своей смете на конкуренцию предусмотрел почти из копейки в копейку ее стоимость специально для Суслона. Именно за этим занятием накрыл Галактиона отец. Он, по обыкновению, пробрался в дом через кухню.
– Что, сынок, барыши считаешь? Так… Прикинь на счетах еще трех мужиков, опившихся до смерти твоею-то дешевкой.
– Ах, это вы, папаша!..
Старик мало изменился за эти три года, и Галактион в первую минуту немного смутился каким-то детским, привычным к повиновению, чувством. Михей Зотыч так же жевал губами, моргал красными веками и имел такой же загадочный вид.
– Хорошо, сынок… Метлой подметаете три уезда. Скоро голодной мыши нечем будет накормить. Поглядел я сегодня, как народ-то радуется… да.
– Мы-то при чем тут, родитель? Кажется, никого не неволим.
– Так, так, сынок… Это точно, неволи нет. А я-то вот по уезду шатаюсь, так все вижу: которые были запасы, все на базар свезены. Все теперь на деньги пошло, а деньги пошли в кабак, да на самовары, да на ситцы, да на трень-брень… Какая тут неволя? Бога за вас благодарят мужички… Прежде-то все свое домашнее было, а теперь все с рынка везут. Главное, хлебушко всем мешает… Ох, горе душам нашим!
– Папаша, а сколько ваши крупчатки-мельницы этого хлеба перемелют? Ваш почин…
– Крупчатка пшеничку мелет, – это особь статья, – а вы травите дар божий на проклятое винище… Ох, великий грех!.. Плохо будет, – и мужику плохо, и купцу, и жиду. Ведь все хлебом живем. Не потерпит господь нашего неистовства. Попомни мое слово, Галактион… Может, я и не доживу, а вы-то своими глазами увидите, какую работу затеяли. По делам вашим и воздается вам… Бесу служите, маммону свою тешите, а господь-то и найдет, найдет и смирит. Ты своим-то жидам скажи это, – вот, мол, какое слово мне родитель сказал. Выжил, мол, старик совсем из ума и свои старые слова болтает.
Галактион ждал этого обличения и принял его с молчаливым смирением, но под конец отцовской речи он почувствовал какую-то фальшь не в содержании этого обличения, а в самой интонации, точно старик говорил только по привычке, но уже сам не верил собственным словам. Это поразило Галактиона, и он вопросительно посмотрел на отца.
– Правда, родитель, – коротко согласился он. – Только ведь мы, молодые, у вас, старичков, учимся.
– Так, так, сынок… Худому учитесь, а доброго не видите. Ну, да это ваше дело… да. Не маленькие и свой разум должны иметь.