Хмара
Шрифт:
— Худущий да страшенный такой. Ну, чистая образина, — судачили соседки.
Поправлялся Семен Беров медленно. То ли силы были слишком истощены, то ли болезнь такая, но температурить не переставал, ел плохо, ложку до рта доносил с трудом. Нужно было сходить в сельуправу за разрешением на медицинский осмотр, а Лида осторожничала: начнут допытываться — что да как, бог знает, чем это может кончиться.
Ото всех, и от Анки Стрельцовой, скрывала Лида правду о своем неожиданно объявившемся «муже». И отцу с матерью строго-настрого молчать наказала.
Уход за больным и ребенком занимал все ее время, она почти не выходила из хаты. Изредка
— Разве фельдшера не приглашала? — удивленно спросила Анка.
— Приглашала, — слегка смутившись от своей оплошности, соврала Лида. — Он, знаешь ли… Ему коновалом быть, а не людей лечить. Не смог определить болезнь.
— Мой отец в Никополе у одного врача лечился до войны. Больно хвалил: хороший, знающий. Фамилия, кажется, Олейников.
— Так ведь то до войны было! А сейчас где он, твой Олейников?
— Дома. На прошлой неделе отец ездил в Никополь картошку продавать и встретил его на базаре. В воскресенье отец снова собирается в Никополь. Если хотите, он поможет вам разыскать того врача.
— Пожалуй, надо Сему свозить, — не совсем уверенно, раздумывая, сказала Лида.
— Обойдусь и так, — глухо раздалось с кровати. — Не надо мне никакого врача.
— Ты… ты молчи, муженек! Заболел, так и лежи тихо, — прикрикнула Лида. И тут же решила:-Давай поговори с отцом. А наш дед на тот берег на лодке перевезет и назад доставит.
Воскресным утром от рыбачьих причалов отошла лодка с четырьмя пассажирами. На носу колесами кверху лежала ручная тележка. Алексеич и отец Анки гребли, Лида поддерживала качающегося от слабости Семена. Пристали к никопольскому берегу в том месте, откуда до квартиры доктора Олейникова было ближе всего. Мужчины перенесли на берег тележку, уложили в нее больного и повезли.
На засыпанной преющими листьями улочке Стрельцов показал на домик с голубыми ставнями и увитой диким виноградом верандой.
— Здесь он. Пойду узнаю, дома ли? Через минуту вернулся и сказал:
— Приглашает.
Семену помогли подняться и, поддерживая под руки, повели к калитке. Доктор Олейников, заспанный и зевающий, ждал их в комнате, служившей ему, судя по всему, приемной. Здесь был топчан, покрытый простыней, застекленный шкаф, на полках которого были разложены сияющие никелем медицинские инструменты, стояли пузырьки и банки с какими-то лекарствами. На правах старого знакомого разговор вел отец Анки.
— Наш фельдшеришка ни духу не смыслит, — льстиво говорил он. — А вы-то, по себе знаю, хорошо лечите. Вы уж посмотрите парня, поимейте милость!..
— Мы рыбки свежей и маслица привезли, — без обиняков бухнул Алексеич.
— Ладно, ладно, — зевнул доктор. — Положите там… Глаша! — закричал он фистулой. — Прими, пожалуйста, гонорар.
Обнаженного до пояса Семена усадили, потом положили на топчан. Доктор выслушивал, выстукивал, запускал пальцы под ребра, расспрашивал. Большей частью за Семена отвечала Лида, не смущаясь ничуть интимно-медицинских вопросов.
Кончив осмотр, доктор Олейников поинтересовался:
— Какой диагноз поставил вам фельдшер?
— Воспаление легких, — храбро соврала Лида. Доктор хмыкнул.
— Да, — сказал он, — воспаление легких у него было. И сейчас процесс еще не завершился. Но плюс к тому у вашего мужа брюшной тиф — вот этого фельдшер не разглядел. Крепкое у вас, однако, здоровье, молодой человек, — обратился доктор к Семену. — Одной из этих болезней достаточно, чтобы свести вас в могилу. А вы, по сути
— А лекарства? — спросила Лида.
— Лекарства я могу дать, — доктор деликатно потупил глаза, — за отдельную плату.
— Добре, — пробасил Алексеич. — Мы не поскупимся, коль такое дело.
— Тогда вы будете иметь все необходимое, — вежливо сказал доктор…
5. НАВОЗ ВСПЛЫВАЕТ НАВЕРХ
В один из тусклых мокропогодных дней, когда дождь то переставал, то снова начинал нудно сеяться по лужам, у бывшего правления колхоза «День урожая», а теперь сельуправы, остановилась легковая автомашина, чуть ли не доверху заляпанная грязью. Из машины вылез толстый краснощекий немец в черном пластикатовом плаще, за ним второй — высокий и худой, как полная противоположность первому. У худощавого бледный острый нос был оседлан пенсне, воротник офицерской шинели поднят, так что видны были только кончики хрящеватых зябких ушей.
Толстяк в пластикатовом плаще огляделся и, не увидев входа в здание — лишь раскрытые настежь ворота во двор, недовольно спросил:
— Wohin sollen wir jetzt gehen? [1]
— Hier, Негг Oberst. Die Dorfmagistratur hat die Tiir im Hof hinunter. [2]
— Russische Schweinhunde. Sogar die Tiir konnen menschiicli nicht gemaglit werden. Sie kommen ins Heim mit Vieh herein. [3]
— Jawohl, Herr Oberst. [4]
1
Куда мы теперь должны идти?
2
Сюда господин полковник. Вход в сельуправу со двора.
3
Русские свиньи! Даже дверей по-человечески сделать не могут. Входят в жилище вместе со скотом.
4
Совершенно верно, господин полковник.
С лица тощего не сходила заискивающая улыбочка. Он шел на полкорпуса позади, слегка склонив длинное туловище, и вытянутой рукой почтительно показывал, где выбрать среди грязи дорогу получше.
В окнах сельуправы завиднелись встревоженные лица. Староста Раевский выскочил на крыльцо с непокрытой головой, кланялся и, растерянно потирая руки, повторял:
— Добро пожаловать, господин гебитскомиссар! [5] С прибытием вас! Добро пожаловать!
Он поспешил сойти с крыльца навстречу важным гостям, продолжая кланяться. Преимущественно он кланялся тощему немцу в пенсне, которого знал. Это был гебитскомиссар Мюльгаббе, непосредственное начальство Раевского. Толстяка в пластикатовом плаще он видел впервые, но на всякий случай несколько раз поклонился и ему.
5
На оккупированной гитлеровцами территории гражданская власть на местах находилась в руках гебитскомиссаров (окружных комиссаров), назначаемых из немцев.