Хмара
Шрифт:
Часа не прошло, как вдвоем наполнили тележку.
— Маманя, — заныла Маруся. — А, мам! Дай буду резать траву, а ты дрова увязывай.
— Бери, — мать сунула ей сери. — Да не обрежься, гляди! — крикнула вдогонку.
Дарья Даниловна затягивала возок веревкой, когда из-за кустов стремглав выскочила Маруся, ткнулась в бок матери и, оглядываясь, зачастила испуганным шепотом:
— Тамотка, на болоте, пребольшущее полотно лежит… И веревки какие-то. И кричит кто-то, а никого не видать.
— А серп куда дела? — недовольно
— Кинула… Мне страшно, маманя! — всхлипнула девочка.
Хоть и сама взволновалась Дарья Даниловна, но-дочь успокаивала:
— Фу, дурная! То ж тебе померещилось. И чего пугаться? Зараз вдвоем пойдем и посмотрим, что за полотно.
Они отправились, взявшись за руки, к болоту. Там и в самом деле лежал огромный белый кусок материи.
Частью он был залит водой, а где росли куга и остролист, материя топорщилась, белоснежно сияя.
— Кто тут? — громко спросила Дарья Даниловна, вглядываясь в непонятные веревки, привязанные к материи.
Вдали куковала кукушка — отсчитывала кому-то года. Резко вскрикнула на лету сорока. Маруся вздрогнула и крепче уцепилась за руку матери.
Безотчетный страх дочери передался Дарье Даниловне. Ей захотелось поскорей уйти от этого места. У обеих дрожали колени, и достаточно было шороха, чтоб они бросились бежать, не чуя под собою ног.
Однако мать нашла силы, чтобы переломить страх. Отвернувшись от болота, она нарочито размеренными движениями принялась собирать срезанную дочерью траву. Марусе сказала повелительно:
— Ищи серп.
— Вон он, маманя, — Маруся боязливо показала на бугорок, где кончалась выжатая полоска травы. С этого бугорка девочка и разглядела на болоте материю, которую приняла вначале за густые заросли белых цветов.
Маруся ни на шаг не отходила от матери и, как воробей, беспрерывно вертела головой.
На бугре Дарья Даниловна еще раз посмотрела на болото: эта проклятая материя, не понятно как очутившаяся среди топи, магнитно притягивала взгляд. «Не с неба же она упала?» — подумала женщина. И тут ее словно осенило:
— Парашют это! Красный десант!
Девочка озадаченно посмотрела на мать. Когда разъяснилось таинственное и непонятное, исчез и порожденный им страх. Теперь мать с дочерью разглядывали серебристую ткань, пытаясь понять: как же выбрался из болота парашютист?
— Он утоп, маманя? — спросила Маруся.
— Типун тебе на язык! — рассердилась Дарья Даниловна. Ей и самой торкнулась в голову такая догадка; вокруг болотца щетиной торчала густая трава, и не было на ней примятин, которые неминуемо оставил бы вылезавший из воды человек. Кроме того, веревки парашюта все до одной уходили под воду, а на этих веревках (Дарья Даниловна помнила картинку в календаре) должен был висеть человек. «Неуж и впрямь утоп?» — с жалостью подумала она.
— Ты, стрекотуха, помалкивай, — строго сказала она дочери, — Не то нас с тобой в каталажку засодют!..
— А я помалкиваю.
— Вот-вот!
Марусю же разжигало любопытство:
— Маманя, а где он будет ночевать, тот парашютист?
— Под кустом переночует. Не зима теперича — лето.
— А кушать ему чего?
— Люди вынесут.
— А что делать он будет?
— Я не бабка-всезнайка… Откуда мне знать?
В молчании прошли они обратный путь. Дарья Даниловна несла, перегнувшись, вязку травы. Маруся бежала впереди, подпрыгивая и балуясь серпом. Срезанные девочкой, никли стебли болиголова и молочая.
Они подошли к возку с дровами; из-за него поднялся вдруг человек с болезненно запавшими глазами, с засохшими кровоподтеками на лице, в грязной и разодранной во многих местах красноармейской форме. Одной рукой он держался за самодельный костыль, в другой был синевато поблескивающий на солнце тупорылый автомат.
Верёвка выскользнула из рук женщины. Шелестя, упала вязка травы. Следом опустилась на землю и сама Дарья Даниловна — ноги отказались служить. С криком «Маманя!» бросилась к ней Маруся.
С досадой увидел Никифор, какое ошеломляющее впечатление произвел он на женщину и девочку. И надо ему появиться перед ними так внезапно! «Еще, дурень, автомат напоказ выставил», — выругал себя и сделал дружелюбный, успокоительный жест.
— Не бойтесь, — сказал он. — Я худого не сделаю. Заблудился я… И ногу, как на грех, повредил. Это что там за деревня, мамаша?
Дарья Даниловна криво улыбнулась, медленно встала на ноги.
— Испужал ты меня до смерти, сынок, — слабым голосом проговорила она, не сводя с Никифора часто мигающих глаз.
— Простите, нечаянно так вышло. Так далеко до деревни-то?
— Село у нас. Километра три, и то не будет. Женщина мало-помалу приходила в себя от испуга.
Она смотрела на Никифора острым любопытствующим взглядом.
— Как же ваше село называется?
— Большой Знаменкой. А наш край — Алексеевной. — И, осмелев, сама задала вопрос: — Ты откуда, сынок?
— Дальний я, — уклончиво ответил Никифор. — Что ж, в вашем селе немцы стоят?
— Немцы в Каменке. Там комендатура ихняя. А у нас полицаи.
— Полицаи хуже немцев! — выпалила Маруся. — Вам, дяденька, поскореича надо уходить, а то они всех парашютистов ловят…
— Цыц! — крикнула мать. — Кому говорила, чтоб помалкивала?..
— Каких парашютистов? — с неуклюже разыгранным удивлением спросил Никифор.
— Вот что, — сказала Дарья Даниловна. — Стара я, сынок, чтоб меня за нос водили. Мы твой парашют видели на болоте. Хошь притворяйся, хошь нет — только советую: из плавней поскореича выбирайся: тут полицаи облавы делают и тебя могут поймать.