Хмель
Шрифт:
– Не слышали? Так вот поясню: кайзер Вильгельм, как он есть прохвост и сукин сын, а так и по дальнейшим делам своим, какие навытворял в других государствах-царствах, как во Франции, к примеру сказать; наш государь император, восполняя воссочувствие, объявил кайзеру войну до полного изничтожения. Аминь, – перекрестился урядник.
Филя, отвалив голову набок, добросовестно слушал, поражаясь, до чего же грамотющий и начитанный «государев человек».
Меланья принесла с речки воды в ковшике, урядник с удовольствием выпил,
– А где ваш ссыльный? Не сбежал?
– В деревню умелся, – ответил Прокопий Веденеевич.
– По какой такой причине?
– Не по нраву пришлась хрестьянская работушка.
– Эге! Прижимать надо, Прокопий Веденеевич.
– Отрезанный ломоть к буханке не прижмешь, Игнат Елизарович. То и с Тимохой.
– Он, может, не Тимоха, а чистый оборотень, – вставил свое слово Филя. – Ежли бы это был Тимка, какого я ишшо помню, разве он кинулся бы с кулаками на тятю?
– Молчай, Филин.
– Чо молчать-то?
– Эге-ге-ге! С кулаками налетел? – подхватил урядник. – Я про што толковал? Пороть, пороть надо!
– Так тиснул, так тиснул тятеньку, как сохатый.
– Молчай, грю, нетопырь! – пнул ногою в зад Филе отец. И к уряднику: – Затмение на парню нашло, ну и полез с кулаками, варнак. Известно: без родителя возрос в городе анчихристовом. Всему научился.
– Погоди, Прокопий Веденеевич. Ежели это так произошло, што, значит, Тимофей тиснул, как сохатый, то за такое употребление силы, говорю, существует мера пресечения, дозволенная по месту отбытия ссылки преступником. А именно: порка. Без телесного наказания, а как проучение, чтоб держал себя по предписанию.
– А я грю, не трожьте парня!
– Укрывательство, – проворчал урядник. – Ну, да мы еще разберемся с Тимофеем. И ты, Филимон, не спущай. Подскажи старосте: меры примем. А теперь, как есть ты в полной сознательности, покажи другим, как надо держать голову, когда сам государь призвал тебя к защите отечества от поганых немцев. И чтоб вернулся ты в Белую Елань при выкладке георгиевского кавалера. Чтоб кресты и медали обложили всю грудь. Во! – И урядник выпятил грудь, вообразив, что она усеяна крестами и медалями. – Собирайся, поедем на сборный пункт.
Филя некоторое время соображал, чего от него требует урядник, и когда наконец дошло, то чуть не упал с телеги.
– Дык-дык моя… какая… воля… дык… дык, – тыркался Филя, двигая по телеге толстым задом.
– Запрягать надо. Поедем.
– Куда, тятенька? – У Фили на лбу градинами покатился пот.
– Чаво ерзаешь по телеге? Ставай! Эй, поселюги, живо ведите лошадей!
Копневщики побежали за лошадями.
– Ма-а-а-тушки-и-и! – залилась Меланья, качая на руках девчонку.
У Фили от жалости к самому себе брызнули слезы и капля за каплей потекли по толстым пунцовым щекам.
Прокопий Веденеевич сам заложил Буланку, собрал на телегу пожитки из стана, прогнал
– Не к спеху, Игнат Елизарович. Так доедем, – шевелил вожжами старик.
Веснушчатая худенькая нянька прижалась к лагушке в задке и все глядела, как браво держался в седле упитанный урядник.
Телега мерно катилась по дороге, не встряхивая на ухабах. Солнце жгло в затылок уряднику; от дремы смыкались веки.
– Шевели, Прокопий Веденеевич!
– Ничаво! Поспеем. У меня не табун. Не погонишь в хвост и в гриву.
Урядник не выдержал, опередил телегу, предупредив, чтоб Филимон в два счета собрался и незамедлительно явился в сборню.
– Не жди десятников, Филимон. Слышь? – крикнул урядник и пустил рысака вскачь.
Некоторое время ехали молча.
– Тятенька!
– Молчай!..
– Дык… ерманец-то… Вильгельма… разве помилует? И… вера наша – разве можно за царя-то с винтовкой?
Прокопий Веденеевич не слушал: свои думы одолевали.
Как только переехали мостик через ключ, он остановил Буланку, спросил у няньки:
– На коне верхом ездила?
– Ездила, дедушка.
– Слезай тогда. Посажу тебя на Каурку, мчись домой к Степаниде Григорьевне. Скажешь: пусть собирает Филимона на войну. Кружка, ложка, провизия на три дня, бельишко, то, се.
– Тятенька-а-а-а! Помилосердствуй! – утробно затянул Филя, глядя мокрыми глазами, как нянька усаживалась на Каурку.
– Мужик ты аль баба мокроглазая? – крикнул Прокопий Веденеевич. – Што ты воешь, кобелина сытая? Замолкни сей момент.
Филю бросило в холод.
«Убьет ерманец, не видеть тогда белова свету! – И даже борода Фили будто потемнела. – Другим солнышко посветит, а мне могилушка ерманская. Захоронют во чужой землице без креста, без песнопенья. И зачем я токмо на свет народился эким разнесчастным!»
И свет, полуденный, солнечный, припекающий тугой загривок, казался сейчас таким необыкновенным, что Филя никак не хотел с ним расстаться, вцепившись руками в телегу. Одно сообразил: на войну – значит, погибель будет без промедления.
Нутряное подвывание Фили переворачивало душу.
«Экий мешок, а? – морщился отец. – Чудище телесное. Ни веры в нем, ни какого другого потребства, окромя дикого мяса. И в кого он экий уродился?»
И вспомнил Прокопий Веденеевич, что Филю Степанидушка зачала в тот год, когда Елистрах – старший брат Прокопия, пытался прибрать к рукам дом и хозяйство. Прокопий Веденеевич до того перепугался, что денно и нощно творил молитвы. Потом единоверцы-филаретовцы заступились за читчика ветхой Библии, и Елистраха выжили из деревни.