Холестерин колец

Берд Генри Н

— И благородный Король Артопед, — сказал Бромофил.

— И верный Бромофил, — сказал Артопед.

— И Мопси, и Пепси, и Срам, — сказал Килько.

— И Гельфанд Серозубый, — добавил Орлон.

— Ну еще бы, — сказал Гельфанд, пронзая Орлона таким взглядом, что если бы взгляд мог покалечить, старого эльфа уволокли бы отсюда в мешке.

— Быть по сему. Вы отправитесь в путь, как только знамения будут благоприятны, — сказал Орлон и заглянул в карманный гороскоп. — И если я не слишком ошибаюсь, через полчаса знамения ожидаются просто бесподобные.

Фрито застонал.

— Лучше бы мне

было и не родиться, — сказал он.

— Не говори так, милый Фрито, — воскликнул Орлон. — Минута, в которую ты появился на свет, была для всех нас счастливой минутой.

— Ну что же, я так понимаю — пора нам сказать друг другу «всего хорошего», — промолвил Килько, отводя Фрито в сторонку, когда они вышли из совещательной комнаты. — Или правильнее — «до встречи»? Да нет, я думаю «всего хорошего» будет вернее.

— Всего хорошего, Килько, — сказал Фрито, подавляя рыдание. — Как бы мне хотелось, чтобы ты пошел с нами.

— Да, конечно. Но я уже слишком стар для таких приключений, — произнес старый хоббот, искусно имитируя состояние полного паралича нижних конечностей. — Как бы там ни было, а я припас для тебя кое-какие подарки.

С этими словами он извлек на свет пухлый сверток, и Фрито развернул его — без особого пыла, ибо помнил о предыдущем прощальном подарке Килько. Однако сверток содержал лишь короткий меч доброй старинной работы, да еще во множестве мест проеденный молью бронежилет и несколько зачитанных романов с заглавиями вроде «Похоть Эльфа» и «Девушка Гоблина».

— Прощай, Фрито, — сказал Килько, весьма убедительно изображая эпилептический припадок. — Теперь все в твоих руках, а я трепещу, трепещу, задыхаюсь, о! о! положи меня под свежею листвой, оооооо! Оооооооо!

— Прощай, Килько, — сказал Фрито, и в последний раз помахав рукой, вышел, чтобы присоединиться к своим спутникам. И как только он вышел, Килько легко вскочил на ноги и ушмыгнул в зал, напевая песенку:

Я размышляю под столом,Уклюкавшись до ручки,Что всякий гном — осел ослом,А эльфы все — вонючки.Я размышляю под столом,Хлебнувши алкоголя,Об урков сексе групповомОб извращенцах троллях.Я размышляю под столом,Надравшись до икоты,Какие все же все кругомКозлы и идиоты,Как несказанно хорошоНапакостить соседу —Подав на стол ночной горшок,Позвать его к обеду!

— Горестно мне, что вы так скоро уходите, — примерно двадцать минут спустя торопливо говорил Орлон, обращаясь к отряду, выстроившемуся близ вьючных баранов. — Но Тень растет, а дорога вас ожидает дальняя. Лучше выйти сразу, пока темно. У Врага везде есть глаза.

При самых этих словах с одной из ветвей ближнего дерева на них зловеще выпучились два больших, поросших

толстым волосом глазных яблока, не удержались, сорвались и с громким всхлипом шлепнулись наземь.

Артопед обнажил Крону, его прежде сломанный, а ныне второпях подклеенный Меч, и взмахнул им над головой.

— Вперед, — крикнул он, — на Фордор!

— Прощайте, прощайте, — нетерпеливо сказал Орлон.

— Вперед и выше! — вскричал Бромофил, мощно дунув с свой утиный манок.

— Сайонара, — сказал Орлон. — Алоха. Аванте. Изыди.

— Кодак хаки но-доз! — воскликнул Гимлер.

— Дристан носограф! — возопил Ловелас.

— Habeas corpus, — сказал, взмахивая волшебным дрючком, Гельфанд.

— Я какать хочу, — сказал Пепси.

— И я тоже, — сказал Мопси.

— Вот щас вы у меня оба откакаетесь, — пообещал Срам, протягивая руку к здоровенному камню.

— Ладно, пошли отсюда, — сказал Фрито, и отряд неторопливо зашагал по дороге, ведущей из Дольна. Через несколько коротких часов уже несколько сотен футов отделяло их от барака, на пороге которого по-прежнему стоял Орлон с перекошенным от улыбки лицом. Когда путешественники проходили первый невысокий гребень холма, Фрито обернулся, чтобы еще раз взглянуть на Дольн. Где-то в черной дали лежал Шныр, и Фрито ощутил жгучее желание вернуться, — так, может быть, пес вспоминает порой о давно позабытой блевотине.

Пока он смотрел в ту сторону, поднялась луна, прошел метеоритный дождь, просияло полярное сияние, трижды пропел петух, грянул гром, стая гусей, построившись свастикой, пролетела над ним, и гигантская рука гигантскими серебристыми буквами вывела по небу: «Mene, mene, а тебе что за дело?». Фрито охватило ошеломительное ощущение, что он подошел к какому-то поворотному пункту, что старая глава его жизни закончилась и начинается новая.

— У-у-у, морда паршивая, — сказал он, пнув вьючного барана по почкам. Четвероногое затрусило вперед, грозя хвостом чернеющему Востоку, а из глуши окрестных лесов донесся такой звук, словно некую огромную птицу быстро, но бурно стошнило.

V. ЧУДИЩЕ НА ЧУДИЩЕ

Много дней отряд продвигался к югу, избрав в проводники зоркий глаз Скитальца Артопеда, острое ухо хобботов да мудрую проницательность Гельфанда. В конце второй недели пути они вышли на большой перекресток и остановились, чтобы обдумать, в каком месте лучше всего пересечь Мучнистые горы.

Артопед прищурился, вглядываясь вдаль.

— Вот он, мрачный пик Карабас, — произнес он, указывая на большой камень — километровую веху, торчавшую у дороги в нескольких ярдах от них.

— Значит, пришла нам пора поворотить на восток,— сказал Гельфанд, ткнув волшебной палочкой в солнце, что, покраснев, опускалось в пришедшие с моря тучи.

Над головой их с оглушительным граем промчалась утка.

— Волки! — крикнул Пепси и напряг острое ухо, вслушиваясь в замирающий звук.

— Лучше всего остановиться здесь на ночь, — сказал Артопед, сбрасывая с плеч тяжелую котомку, которая, рухнув на землю, расшибла в лепешку мирного аспида. — Завтра будем искать перевал.

Через несколько минут отряд уже сидел прямо на перекрестке вкруг яркого огня, на котором весело румянился кролик из сценического реквизита Гельфанда.