Шрифт:
Часть I
Ирреальность
1. Лузер
Сидя в коморке, он лихорадочно рассовывал по карманам свои богатства. В правый карман кофты – засаленный шелковый мешочек с перетянутыми завязками, который достался от мамы. В левый – дыхалку, в которой на донышке плескалось немножко раствора. В верхний карман жилетки – последние очки, потому что за очки было особенно страшно, а очки сейчас могут сгоряча и кокнуть. Ашур такой, запросто у него это. В нижний карман жилетки сунул было по привычке
Кили встал, последний раз окинул взглядом коморку, и побрел в коридор. Шел он сейчас в сторону большой общей комнаты, из которой доносились голоса, и с каждым шагом шел всё медленнее. Потому что отлично слышал, о чем там говорили.
– Ворует он жратву. Вот как пить дать, всеми святыми клянусь, ворует! Вон какое брюхо нажрал, аж пальто не сходится! Все типа худой, худой, а жрет-то в три горла!..
Это Генка, точно.
Кили был готов поклясться, что именно Генка на самом деле и ворует, но Генка – человек, потому он у Ашура на хорошем счету, и, конечно, в любом споре Ашур понятно за кого выступит.
– Да, брюхо преизрядное, – согласился второй голос. Жирный, густой, маслянистый. Как раз Ашур и есть. – Ну и пошел он куда подальше. Вон, слышишь, за дверью торчит? Иди, иди, сука, разговор к тебе будет! Давай, жопой шевели!
Кили покорно вдвинулся в комнату, и остановился на пороге.
– Чё нарядился-то? – ехидно спросил Генка. – Собрался что ли куда?
– Срок прошел… – промямлил Кили. – Мне бы… карточку…
– Решил нас покинуть-кинуть? – прищурился Ашур. – За всю нашу доброту? А что ж еще на пару лет осесть не хочешь? Или мы слишком плохи для тебя?
Он, конечно, издевался. Он, Ашур, был из чистокровных. И двое его младших гермо тоже были из чистокровных. И их три жены – тоже. Такие семьи у властей на хорошем счету. Им даже прикорм-прислугу выделяют. Того же Генку, например. И Кили. И еще кое-кого. Особенно если учесть, чем эта семья занимается.
А занималась семья тем, что работала выживалами. Если кто задолжал, то долг перекупался, и оставшихся с жилой площади выживали Ашуровы гермо, их жены, и почти десяток детей – сам Ашур, ясное дело, не работал, дома сидел.
Из Кили выживалы не получилось. Слишком он был для этого совестлив, застенчив, и робок. Поэтому его держали при доме – подай, убери, принеси, сходи, отвали. В чистые комнаты, к женам, его, конечно, никто не пускал, еще не хватало. Хотя какие они чистые? Те же вши, те же полы земляные. Ну, может, подметено слегка, и занавески разноцветные. Ну и теплее там. А так – тот же клоповник, как и всё Ашурово жилище.
– Не плохи, нет… – забормотал Кили. – Это я плох… Ашур, я правда еду не тащил! А живот – он у меня болит, не знаю, как это так вышло…
– Когда живот болит, он не растет, – наставительно сообщил Ашур. – Живот растет или от детей, или от жратвы. Ты не баба, детей у тебя нет. Значит, жрешь. Так… давай, двигай отсюда. И поживее. А то у меня гости придут, а ты тут ошиваешься не по
– Можно карточку мне… – начал Кили, но Ашур его тут же перебил:
– Хера тебе, а не карточку! Вон пошел, сказал! Карточка нам самим пригодится!.. Обойдешься, зажраха! Ворюха! Вали, чтобы духу твоего тут не видел! Гена, а ну дай ему по брюху палкой, авось жратва наша вернется из этой жирности!..
Повторять Ашуру не пришлось – Кили как ветром сдуло из большой комнаты. Он опрометью рванул к двери, слыша за спиной смех Генки; уже на выходе мимо его уха просвистело полено, одно из тех, которым топили плоскую печь, лучшую часть которой занимал, разумеется, Ашур.
– Чего пригибаешься? – Генка уже ржал в голос. – Ишь, забегал, как таракан по плите!.. Вали, вали, сказали! Паааскуда!
Кили дернулся вправо, потом влево – без очков, в полутьме он не сразу нашел дверь – выскочил наружу, и кинулся прочь.
Вот так он и знал, что так получится. Вот так и знал! Конечно, не привыкать ему было к невезеньям и несчастьям, но сейчас Кили понимал, что теперь – точно конец. Пропал. Совсем пропал. Ладно бы просто выгнали, но карточка…
Карточка – это было всё.
Это была месячная норма еды, на которой можно хоть как-то продержаться, пусть и полуголодным. Это была возможность ночевать под крышей, в относительном тепле – после сорока пяти лет незанятым полукровкам разрешалось приходить в приют. Это был шанс разжиться одеждой, старой, драной, но лучше драная, чем вообще никакой. Это была возможность попасть приживалой-прислугой в следующую семью, если такая отыщется. Это была возможность дотянуть до лета, до тепла. Как говорили раньше – дотянешь до тепла, всё и образуется.
Ничего не образуется теперь.
Пропала карточка.
А всё из-за еды. Точно из-за еды, потому что Ашуровы отпрыски постоянно жрать хотят, да и Генка тырит всё, что плохо лежит. Их вообще много, и еды вечно не хватает, а по его карточке они и пять кило крупы получат, и рыбные консервы, и пол литра масла, и желтых шкаликов три штуки… сволочи, вот же сволочи, думал Кили, бредя по улице. Убили ведь меня за три шкалика, мерзавцы. За водку убили.
На улице было холодно, но сейчас утро, и днем – Кили это точно знал – должно немного распогодиться, так что до вечера он нормально дотянет. Вопрос – что ночью делать? Куда податься? Вечером захолодает. А замерз он уже сейчас. Как же хочется согреться, ведь пальто на этом чертовом животе не застегнешь теперь, поэтому под пальто задувает северный ветер, и вытягивает из тощего тела остатки тепла.
С животом вообще получилось странно и скверно. Кили считал, что он сам виноват, и считал небезосновательно. Да, сам виноват, а еще Генка, сученыш, виноват, потому что именно Генка поволок его тогда подбухнуть в какую-ту свою компанию, а он, Кили, дурак, нет бы отказался – взял и пошел. Богатая оказалась компания, напились они там до беспамятства, и если бы только напились! Кто-то предложил подколоться, ну и… и Кили решил попробовать. Никогда за свои без малого пятьдесят лет не пробовал, а тут пробрало. Жизнь кончается, а он и не знает до сих пор, как это.