Холодные сердца
Шрифт:
Вырвав из песка тросточку и махнув ей наподобие шашки, Танин понял, что молчать дальше нельзя. Но и выдавить хоть что-то в ответ он не мог, язык не поддавался. А вот Катерина Ивановна словно не догадывалась, что творится у него в душе, без всяких церемоний смотрела на него пристально, не мигая.
– У вас затруднения? – спросила она.
– Нет… нет…
– Это ваш ответ, господин Танин?
– Что? Ах, нет… же… то есть… Я, знаете ли…
– Простите, я ничего не поняла. Или вам повторить вопрос?
Хрупкая тросточка рыла песок, как конь копытом.
– Нет, нет, не надо, зачем же…
– Так что же?
– Катерина Ивановна, зачем вам это?
– Потому что без вашего ответа все остальное не имеет смысла. Или точка, или запятая. Так в жизни случается, на перепутье нужно решить, в какую сторону идти. Но если для вас это так трудно, что же, давайте закончим и забудем… – она повернулась к двуколке.
– Нет, нет, постойте! Подождите… Все это так неожиданно… Нельзя ли…
– Так сложилось, что ответ ваш мне нужен или сейчас, или никогда. Решайтесь.
Лошадь, оставленная без присмотра, потянулась к сочной веточке. Двуколка шевельнулась, колеса тронулись. Танин подхватил вожжи и грозно сказал «тпру!». Геройский поступок не произвел на Катерину Ивановну впечатления. Она и бровью не повела. Танина же прошиб пот, хотя было вовсе не жарко, и кажется, лицо пошло красными пятнами. Мучиться дольше невозможно. В конце концов, он ничего не теряет…
– Да, вы мне нравитесь, Катерина Ивановна.
– Благодарю вас, – ответила она. – В таком случае могу изложить вам причину нашей встречи. В городке нашем вы человек уважаемый, но, как понимаете, о вас все известно. Такие болтуны. Мне известно, что у вас некоторые трудности, какие я могу помочь вам решить.
– Вы? Помочь? Мне?
– Не надо так откровенно выказывать удивление. Да, при определенном условии я смогу вам помочь.
– При каком условии? – спросил Танин.
– Само условие вас совершенно не касается. Но вы можете рассчитывать на приданое, которое за мной получите, и немедленно пустите его в дело целиком и без остатка.
Предложение было столь дерзким и неожиданным, что Танин развеселился.
– Приданое? Откуда у вас приданое? Я ведь тоже разговоры всякие слышу.
– Разве я похожа на обманщицу?
Танин вынужден был согласиться, что нет, и пробормотал извинения.
– Я вас прощаю в этот раз, – сказала Катерина Ивановна. – Но впредь думайте, прежде чем сказать.
– Но я ведь только…
– Повторю: при определенных условиях у меня может быть приданое, которым вы сможете воспользоваться. Но мне надо знать наверняка, что вам понадобится мое приданое. Двадцать тысяч для вашего проекта будет достаточно?
– Что же это, вы мне руку и сердце предлагаете?
Катерина Ивановна не ответила, предоставляя Танину самому найти выход.
– Вы требуете ответ прямо сейчас? – спросил он.
– Я ничего не могу требовать, господин Танин. Вы независимый, свободный человек. Сами выбираете решение.
– Прямо сейчас?
Она чуть заметно улыбнулась.
– Не стану подвергать вас таким мучениям. Скажем, сутки на размышление хватит? Очень хорошо. Договорились… Не смею вас более задерживать…
Катерина Ивановна вскочила в коляску. Двуколка тронулась легко, словно лошадь понимала хозяйку без слов.
Оставшись в одиночестве, Танин засунул руки в карманы, в глубоком раздумье разметал песок носком ботинка и побрел по морской полосе к городу.
Уединенное место имеет странное
Как только место свидания опустело, из леска выбралась полноватая фигура. Она направилась к тросточке, воткнутой в песчаный бугорок, словно памятник погибшему воину. Изящная штучка была вырвана с фонтаном песка и разломана об колено. Сильным броском обломки полетели в залив, шлепнулись и скрылись в черной воде.
К десяти вечера кафе-ресторан Фомана был полон. Двери большого зала, впуская свежий воздух, были распахнуты на террасу, на которой не осталось свободных столиков. В заведении была приличная, для уездного городка, кухня, недурно сваренный кофе и миленькие пирожные. Конкурентов у Фомана фактически не было. «Французская кондитерская», буфет на станции, кофейня в парке – вот и все заведения, где уставший обыватель мог утолить голод, приятно проведя время.
Размер помещения не оставлял места на сцену, однако пианист, играющий на рояле вместо трактирного оркестрика[2], делал владельцу честь. В высокий сезон Фоман разорялся на певицу, которая под аккомпанемент рояля исполняла романсы. Гости терпеливо слушали и покорно аплодировали, чтобы не обидеть даму. Знаток, конечно, раскритиковал бы такое исполнение, но наша публика непритязательна, а дачникам все равно. Без преувеличения можно сказать: здесь встретишь весь город. Так что в сезон, начиная с мая, Фоман без зазрения совести взвинчивал цены. Но и это ему прощали.
Столик, удачно расположенный в дальнем углу террасы, был уставлен холодными закусками. Присутствовал на столе и графинчик. Господин Жарков, угощавший приятеля, энергично жевал котлетку.
– Знаешь, друг мой Стася, – говорил он, не забывая дирижировать вилкой, – жизнь моя теперь только начинается. Все старое – вон. Забыто и зачеркнуто. Впереди такие перспективы… Хватит мне гнить в этой дыре. Что они могут мне предложить? Какой-то жалкий заводишко. Нет, брат, у меня теперь размах! Такая пойдет теперь история – только держись. Фамилия Жарков прогремит еще на всю Россию. Скоро гордиться будешь, что ты друг мой. У меня теперь планы великие, такой шанс раз в жизни выпадает, и его надо ухватить вот так…
Жарков помахал кулаком перед носом приятеля. Стася только ухмыльнулся. Он привык не возражать, много слушать и мало пить. С Жарковым они были ровесниками, но Стася имел счастливую возможность нигде не служить. Приглашение на ужин случилось внезапно. Жарков забежал к нему и потребовал непременно сегодня отпраздновать, но что именно – сказать отказался. Дескать, секрет. Никого приглашать не надо. Только вдвоем с самым сердечным дружком.
После третьей рюмки Жарков совсем разошелся и говорил без умолку. Стася все пытался понять: что же такое происходит. Вроде бы приятель его не изменился – разудалый весельчак, победитель женских сердец. Но тонкий нюх, а у Стаси был очень тонкий нюх на человеческие слабости, говорил ему, что не так все просто. Вот вроде пьет человек, гуляет от души, а в глазах у него страх. И чего бы Жаркову бояться? Нет никакого повода, в этом Стася был уверен, как никто. Радоваться дружок должен, приглашают в Петербург на Путиловский завод. Такая удача для рядового инженера. А он вроде как водкой тоску заглушает. Не похоже это на Ивана, совсем не похоже.