Холопы
Шрифт:
– В кручине ты, что ли, кум? – сшибая нагайкой макушки попершей в дурь конопли, осторожно начал Митрич. – Али и ты думаешь, что баба – навка?
– Навья она али нет, кто ж тебе скажет? Вот гляди же ты, срамной да похабной жила – и на тебе, воскресла! Ходит, холодными глазищами лупает. Мне Сар-мэна жалко, пропадет мужик. Ну да это его дело, с какой бабой ночи коротать. Только вот что, – он резко обернулся к спутнику и грозно прошептал, – день и ночь глаз с нее не спускать! Проспите, не укараулите – головы пооткручиваю! Понял?
– Понял, кум, понял.
– Ты особо-то не заинтересовывайся, всегда мысль основную имей – непростой она человек, и откудова пришла, незнамо. Ты вот что, – расстегивая ворот простой сатиновой рубашки, подпоясанной тонким кожаным ремешком с серебряными буддистскими подвесками, распорядился атаман, указывая на разбойников, – передай своим абрекам, пущай один на ту сторону ручья перейдет и станет у скалы, где водопад, а второй – с нашей, а мы с тобой вон с того камня под пелену водную и поднырнем. Давно я туда не забирался!
– Нешто мы там уместимся? – передав распоряжения и нагоняя бея, спросил Митрич. – Там только огольцу протиснуться-то и можно.
– Сам все увидишь.
Пройдя боком по камням в клубах водяной пыли и цветной многополосице радуг, они оказались в своеобразном, сумрачном, высоченном туннеле. Слева уходила вверх отвесная скала, справа, едва пропуская солнечный свет, летела вниз живая стена воды. Под ногами к противоположному берегу вела идеально ровная, скользкая от влаги и какой-то слизи каменная полка, на которой при желании могли разминуться два взрослых человека. Осторожно, чтобы не поскользнуться, разбойники, придерживаясь за скалу, пошли вперед.
Макуту-бея больше всего интересовала скала. Она выглядела неоднородной. Под ногами была почти идеально ровная, как будто полированная. Но кто ее мог здесь полировать? Если вода, тогда почему край, уходящий в бурлящую воду, остался острым, будто только что из каменоломни?
– Я тоже, хозяин, гляжу – больно уж все аккуратно. Ровно каменотесы прошлись. И главное, ни одного стыка не видать. – Обогнув атамана, Митрич пошел вперед. – Хотя есть, есть стык, Макута! Но каменюки так подогнаны, что и кромка ножа не влазит. Ежели не искать, в жисть не заметишь!
– Оставь ты в покое эту плиту, тут и коню понятно, природа такого сотворить не могла, ты вон на стену погляди!
Стена действительно представляла собой еще более удивительную картину. Снизу и по сторонам, насколько хватало освещения, она была темно-серой и шершавой, как камни окрестных гор, а после примерно метровой материнской окоемки наружу выходила однотонная голубая порода, идеально ровная и вогнутая к середине. Камень действительно был необычным и походил на какой-то мутно-небесный минерал, если отстраниться и глянуть на это голубое око как бы со стороны, создавалось не только ощущение, что от него исходит ровный и спокойный свет, но еще и казалось, что из его непроницаемой глубины на тебя кто-то внимательно смотрит.
– Да, кум, много я с тобой всякой чертовщины нагляделся, но такое вижу впервой! – почему-то шепотом произнес Митрич. – Пойдем-ка отсюда, не по себе мне что-то.
Опасливо косясь на геологический парадокс, они торопливо зашагали к противоположному проходу.
Старушка опешила и, оставив оружие в руках телохранителя, попыталась с поразительной проворностью юркнуть за выступ скалы, но была остановлена своей недавней жертвой.
– И что это у вас тут за битва? Может, нашли чего да не поделили? – старательно вглядываясь в лицо старухи, спросил атаман. – Вроде знаю тебя, а вот не припомню, чья ты, мать, будешь?
– А ты небось мой непутевый сродник Макута, – сварливо произнесла бабка, выдирая из рук Митрича свою клюку. – Мало что бандитствуешь сызмальства, так еще к нашей фамилии басурманский привесок присобачил, навроде поганого хвоста. «Бей» он, видишь ли.
– Тетка Ганна! Вот уж кого не чаял сустреть! Грешным делом думал, тебя давно схоронили, а гляди-ка, вполне живенькая старуха! – обрадовался атаман, пропуская мимо ушей ее колкости. – Все! – обратился он к разбойникам. – Свободны! Мы сами до бивака доберемся. Вы там насчет чаев распорядитесь, как-никак старейшину Макутиного рода в гости веду. Тебе ж, тетка, уже за сто перевалило?
– Глянь ты на него, признал! Только хоронить ты мене, Вовка, рановато вздумал, настояща жисть токи опосля ста годов начинается. А мне-то с позапрошлой луны уж как-никак стошостый пойшел!
– Вот это да! А я ведь, бабуля, искал тебя! – обнимая родственницу, которая доводилась его покойному отцу теткой, прочувствованно сказал Макута. – Меня уже годов с тридцати никто Вовкой не называл. В ту страшную зиму, когда правительство, почитай, всю Чулымию выжгло, я, как волк, метался по глухой тайге, а зима – это тебе не зеленка, каждый след, кажда царапина на снегу супротив тебя кричат. И все равно, как про беду вашу прознал, людей отправил да и сам вскорости к дедовской заимке прикочевал. Нелюдей тех, кто на вас беду навел, мы наказали...
– Зло само себя наказыват! – перебила бабка сродника. – Главно, чтобы, через кого наказанье идет, сам злом не стал. Приставуче оно больно, зло-то! Про тебя много знаю, – старуха отстранилась и склонила свою, в таком же сером, как и платье, платке, голову слегка набок, отчего сделалась похожей на старую мудрую волчицу, – где люди что шепнут, где сама узрю, много знаю, Вовка, ой много!
– Пойдем, тетя, покормлю тебя, чаем побалую да покалякаем о том о сем. Совета мне надо, а взять не у кого, я ведь тоже один как перст. Из стариков никого уж нет, а с молодежью что... Пойдем, не обижай.