Homo Divisus

Фиалковский Конрад

Кома ждала. Конечно, следовало бы все рассказать ей, и все-таки он не рассказал. Корн понимал, что обижает девушку, которая отдает ему несколько часов ежедневно, хотя у нее наверняка есть парень, которому она говорит, что сегодня опять не может с ним встретиться, потому что у нее есть пациент, очень сложный случай, требующий много времени и внимания, и тот парень не любит его, Стефа Корна, не любит безымянного пациента Комы, попросту не любит того, чем занимается Кома без него.

Кома выжидающе смотрела на Корна. Он понял, что обязан что-нибудь сказать.

– Почему... почему я почувствовал вкус молока?

–

Не было никакого вкуса. Это сон, всего лишь сон, один из многих снов в твоей жизни, - лицо Комы, которое только что было четким, начало расплываться. "Я засыпаю", - подумал Корн и увидел уже не Кому, а заснеженный склон, ограниченный далеко внизу темной полосой леса, чувствовал свою скорость и сухой морозный ветер. Он зажмурился - солнце, отражаясь от снега, слепило глаза, мышцы подрагивали, амортизируя мелкие неровности ската. Впереди мелькал желтый лыжный костюм девушки, временами исчезавший в облаке снежной пыли, когда она неуловимым движением лыж меняла направление. Он догонял ее, мчась напрямик, не снижая скорости и сознавая, что где-то преступил грань собственных возможностей, с тем чувством, которое только и дает полное удовлетворение. Слева замелькали первые сосны. Неожиданно девушка скрылась, и он видел только клуб снега, все медленнее скатывавшийся вниз, а потом - неподвижную фигурку - желтое пятно и черные штришки отброшенных лыж. Он ехал прямо на нее, ощущая то тиснение в груди, которое зовется страхом. Он испугался за нее, за ту девушку, ни лица, ни имени которой не мог вспомнить, но знал, что она близка ему. Разворачиваясь, почувствовал, как тело наливается свинцом, но выдержал и погасил скорость. Припал боком на снег и, протянув руку в перчатке, откинул капюшон ее курточки. Это была Кома. Она смеялась.

Корн проснулся. Шлем соскользнул с головы. Видно, он слишком резко шевельнулся во сне и зажимы съехали. За пультом никого не было. Он оперся о подлокотники и встал, чувствуя облегчение, которое приходит после удачного спуска, и слабость в мышцах, еще помнящих напряжение. Тепло комнаты доставило ему радость, такую же, как тепло натопленной избы, в которую входишь, отстегнув и отряхнув от снега лыжи. Он осмотрелся. Экраны были мертвы. Откуда-то из соседнего помещения донесся голос Тельпа.

– ... я возражаю. Исследования не окончены, результаты не обработаны...

– Прекратим ненужный спор, - проговорил кто-то голосом Комы.
– Решение принято. Твоя работа...

– Моя работа не самое главное. Он мой пациент.

– Мой также.

– ... в том смысле, как и любой из нас. Но его физическое состояние...

– Тельп, ты работаешь здесь достаточно долго и знаешь, что такие решения не отменяют. Разговоры на эту тему закончены...
– Кома говорила спокойно, может быть, несколько громче обычного.

Наступило молчание, потом Корн услышал шаги. Врач вошел в комнату. Щеки его горели, Корн шевельнулся, и тогда Тельп заметил его.

– Прощай, Стеф. Больше мы не увидимся.

– Что-то случилось?

– Ты уезжаешь. Вскоре тебе сообщат официально. Ты был лучшим пациентом, чем я - врачом.

– Не понял.

– Видишь ли, в наше время врачи одновременно и конструкторы, конструкторы рук, голов и воспоминаний. Воспоминаний пациента, разумеется. Мы не только программисты и ремонтники, как было встарь. Сейчас человека можно переконструировать,

подправить так, что он сможет полететь на спутники Урана и, командуя автоматами, работать в вечном мраке и космической стуже тамошних штолен, отлично видя и не испытывая холода. Или, допустим, трудиться в морских глубинах без скафандра, словно глубоководная рыба. И быть счастливым... Но с этим труднее. Ты хотел бы быть счастливым, Стеф?

– Считаешь, будет очень трудно?

– Не знаю. Это зависит от тебя тоже. И я хотел бы, чтобы ты знал еще одно. Ты представляешь собой неведомую конструкцию. Медицинский эксперимент.

– Ты уже говорил.

– Да, но я хочу, чтобы ты это понял.

– Эксперимент, мне думается, удачный. Я чувствую себя прекрасно.

– Но ты стал иным. Не таким, каким был, и не таким, как другие люди.

Корн молчал, Тельп внимательно смотрел на него.

– Ты меня понял?

– Не очень. Что значит "иным"? Я этого не ощущаю.

– Не можешь ощущать, потому что не можешь вылезти из собственной шкуры и взглянуть на себя со стороны. А то, что ощущаешь, считаешь естественным. Но со временем некоторые факты убедят тебя в обратном.

– Зачем ты это говоришь?

– Хочу, чтобы ты знал. Ты - человек, а я, как бы то ни было, врач и обязан тебе сказать.

– Это все?

– Предпочитаешь не знать?

"Не знать", - подумал Корн. Теперь-то он уже знал и его желание или нежелание не имело никакого значения.

– В чем состоит... модификация?
– спросил он.

– Во множестве небольших корректировок, но прежде всего в том, что ты нестабилизирован. Иначе я поступить не мог. Корн.

– Нестабилизирован?

– Да. И можешь перестать быть неожиданно, вдруг и, возможно, бесповоротно.

– Умереть?

Тельп как-то странно взглянул на него.

– Нет. Не умереть, а просто перестать быть.

– Не понимаю. О чем ты?

– Я обязан был тебе это сказать, обязан, иначе с человеком нельзя. И прости мне хотя бы ты, потому что я мог этого не делать, и здесь мне нет оправданий.

Тельп отвернулся. Корн хотел схватить его за руку, но пальцы соскользнули с гладкой ткани.

– ... нет оправданий, - еще раз повторил Тельп, и стена, раздвинувшись, пропустила его. Он вышел не оглянувшись, и, когда Корн кинулся следом, стена уже плотно закрылась и мягко, упруго оттолкнула его.

– Тельп несколько странноват, не правда ли?
– услышал он голос Комы и обернулся, но ее не было.
– А ты уезжаешь в институт, где будешь работать и жить, как все люди. Это следующий этап адаптации.

– Но он... почему он так странно говорил?

– Возможно, хотел задержать тебя здесь подольше. Он не понимает, что ты не только пациент, но и человек. Ты не можешь неделями жить в изоляции. Тесты, плавание, беседы со мной - это еще не все. Человек должен работать, встречаться с себе подобными, созидать, быть частью человечества. Иначе он начинает думать о том, чего не было, испытывает чувство одиночества и теряет ощущение счастья.

– Понимаю. Но то, что он говорил...

– Говорится многое, и впоследствии об этом либо сожалеют, либо забывают. Не обижайся на него. Это крупный врач, творец, только, как у всех людей такого типа, его нестандартный разум приводит к тому, что он видит мир в искаженном свете.