Хомуня
Шрифт:
Вспомнилось, как он, впервые очнувшись после рокового падения с утеса, ощутил на себе ее горячее тело. Он тут же почувствовал, как приятно загорелась кожа на его ладони, вспомнившей прикосновение к нежной, словно покрытой бархатом, спине.
Русичу показалось, что Аримасу он знает всю жизнь. Словно и не было у него иных лет, которые прошли без Аримасы. Та, прежняя его жизнь, с каждым днем все больше и больше отдалялась. И теперь ушла в прошлое настолько, что иногда воспринималась, как сон. Русич вспоминал отца, мать, Хомуню — младшего своего брата, Боголюбово, Новгород-Северский.
Русич, сам того не ведая, видимо, давно убедил себя в этой выдуманной и неминуемой смерти, которая, к счастью, так и не наступила. Она-то, мнимая смерть, и привела к мысли о втором своем рождении, о новой жизни.
Если бы Русич не стал инвалидом, то сохранил бы надежду вернуться к отцу и матери. Теперь эта надежда рухнула окончательно. Вот почему прошлое воспринимается приятным сном. Теперь вся его жизнь здесь, в ущелье, рядом с Аримасой, самым родным ему человеком.
Русич, благодарный, нежно погладил Аримасу. Рука коснулась ее горячего бедра и он, одержимый нахлынувшим желанием, крепко стиснул Аримасу в объятиях и торопливо отыскал чуть вздрагивающие повлажневшие губы. Аримасу охватило сладкое волнение, и она еще сильнее прижалась к страстному телу Русича.
Прошумел по соснам и сразу стих ветер. Низкая туча белым весенним туманом скрыла саклю от усеянного мерцающими звездами неба. Поперхнулся и умолк филин. Притихли звери. Улетела кукушка.
Хороший человек достоин хорошей любви.
— Русич, ты мой муж? — спросила она, когда туман чуть рассеялся и луна заглянула в саклю.
— Да, Аримаса.
Аримаса погладила его бороду, потрогала нос, усы, прижала его руку к своей щеке.
— Русич.
— Что, Аримаса?
— У тебя красивое имя — Русич.
— Это не имя, Аримаса. Меня зовут Игнатием…
— Нет, нет! — ладошкой прихлопнула ему рот. — Я не хочу другого имени. С первого дня оно мне понравилось. Пусть у тебя будет только одно имя — Русич. Если услышу другое, то, боюсь, боги опять отвернутся от меня.
— Хорошо, Аримаса. Мне тоже нравится, что ты зовешь меня Русичем. Я и есть Русич.
Русич долго целовал ее губы, глаза, шею, грудь. Аримаса смеялась и ерошила ему волосы.
— Почему мне так хорошо, Русич?
— Потому, что ты моя жена, Аримаса. И лучше тебя на свете никого нет.
— Ты от меня не уедешь?
— Нет, Аримаса. Если уезжать, то только вдвоем.
— У нас с тобой хорошее ущелье, Русич.
— Мы родились здесь. Ты в первый раз, а я во второй.
— У тебя очень красивый крест, — она поднесла к глазам энколпион, висевший на груди Русича. — У меня тоже есть, но не такой, на нем нет страдающего Иисуса. Сейчас принесу, покажу. Он в углу на стене висит.
Аримаса встала, подошла к костру, подбросила дров, поворошила угли. Ярко вспыхнуло пламя и высветило обнаженную Аримасу. Ее длинные распущенные волосы упали
— Ты красива, Аримаса. Видно, бог все отдал тебе, что припас для других женщин.
— Он для тебя старался, Русич, — счастливая, улыбнулась Аримаса.
Она прошла в другой конец сакли, и Русич следом повернул голову, не мог оторвать глаз. «Бог не простит мне, если из-за меня Аримаса погубит себя чрезмерной работой. Коль она считает меня мужчиной, то им я и должен быть. Охота и пашня не для нее», — подумал он. А вслух сказал:
— Скорее иди, Аримаса. Так долго я не могу без тебя.
Аримаса подошла и села рядом, поцеловала Русича.
— Посмотри мой крестик. Он совсем крохотный, но зато никогда не темнеет.
— Золотой?
— Да. Вверху, где начинается наша речка, отец нашел три маленьких камушка. Давно это было. Еще в тот год, когда я появилась на свет. Один променял на крестик, а два — до сих пор валяются в коробке, где хранятся иголки и нитки. Говорят, что в Аланополисе все можно купить на эти камушки, а здесь — кому они нужны?
Аримаса положила руки на плечи Русича.
— Помню, когда Сахиру, сестру мою, Бабахан взял себе в жены, все селение собралось около церкви. Было торжественно и красиво. У нас ведь тоже сегодня свадьба? Давай обменяемся крестами. И я твой всю жизнь буду носить на своей груди.
У Русича дрогнуло сердце, он почувствовал, как повлажнели глаза. Снял энколпион и повесил его Аримасе. Шнурок оказался немного длинноват, но Русич не стал укорочивать. Крест уютно расположился в ложбинке между нежными, упругими мякитишками. В полном молчании приклонил к ней голову, трижды прикоснулся губами к ее устам.
То же самое сделала и Аримаса.
— Теперь и перед богом ты жена мне, Аримаса. Я хочу научиться языку твоих предков. Почаще говори со мной на аланском. А сейчас скажи мне, Аримаса, как по-вашему будет — жена?
Аримаса засмеялась и поцеловала Русича.
Утром, на восходе солнца. Русич спросил:
— Аримаса, ты не помнишь, поблизости в лесу растет тис?
— Железное дерево? Да, совсем рядом. А зачем тебе?.
— Проводи меня туда. Хочу из тиса сделать себе деревянную ногу.
— Я срублю и принесу.
— Нет, Аримаса. Мне нужно самому это сделать.
— Ну хорошо. Заодно поставлю ловушку. Как раз время охоты на кабана. А то мы лошадь твою уже съели.
Для приманки Аримаса из своих запасов достала буковых орешков, заготовленных еще с осени, и они отправились в лес.
Поймать кабана в ловушку не просто. Охотники предпочитают стрелять в него из лука. Специально для Аримасы Мадай, когда начали ему отказывать ноги, придумал особую систему петель и растяжных ремней, сам нашел в лесу место, где лучше ставить ловушку, показал дочери, как это сделать. С тех пор каждую весну, когда голодный кабан рыщет по лесу в поисках пищи, Аримаса приходит на то место, посыпает приманку, ставит петли. И чаще всего ей везет. Могучий зверь повисает на ремнях, за ночь теряет силы, и убить его не сложно, если до этого не раздерет волк, медведь или барс.