Шрифт:
Валентина Васильевна Чудакова
Хорошая встреча
В отделе кадров штаба армии добродушный полковник Вишняков встретил меня как старую знакомую.
– Как настроение?
– спросил.
– Выздоровела?
– Так точно!
– отвечаю по-уставному и добавляю от себя: - Все зажило как на собаке.
– Не везет тебе, дочка, - посочувствовал он мне.
– Твоя Сибирская дивизия знаешь где сейчас?
– Второй раз на войне осиротела. После первого ранения в свою часть так и не вернулась. А теперь вот опять...
– Да-а-а, - задумчиво протянул
– Боевые знамена... полковая семья... окопное братство... Да ты никак плакать собралась? Опомнись, мать-командирша! Да нам ли горевать? Мы с тобой - парни с усами! Да, а главное-то и забыл! Тебе же очередное звание присвоено! Поздравляю, товарищ старший лейтенант! Ты назначена в дивизию полковника Переверткина на должность командира пулеметной роты. Что-то радости на твоем лице не вижу!
– Да чему ж тут радоваться?!
– возмутилась я.
– В чужую дивизию, да еще и на роту! Командиром взвода опять - еще куда ни шло, а с ротой не справлюсь! Не-е-ет!..
Полковник Вишняков поглядел на меня насмешливо:
– Ишь ты, сирота! Не прибедняйся. Вон Евдокия Бершанская авиационным полком командует, да и то не плачется.
– Сравнили!
– вскинулась я.
– Да ведь ей не восемнадцать лет! И у нее в полку все женщины.
– Думаешь, ей легче?
– усмехнулся начальник кадров и не по возрасту пружинисто поднялся из-за стола.
– Все. Точка. Сама понимаешь - приказ есть приказ. Ни пуха...
Свою новую дивизию я догнала уже на белорусской земле, на Оршанском направлении. Фашисты удерживали подступы к Орше, можно сказать, зубами, по десять раз на дню контратаковали наши наступающие части. Дивизия, застряв на промежуточном рубеже, несла значительные потери. Об этом мне сказал комдив - полковник Переверткин. Он был очень озабочен - спешил, наш разговор и десяти минут не занял. Он сказал:
– Я верю Вишнякову. Это мой старый и испытанный друг. Да и твое боевое прошлое кое-чего стоит. Направляю тебя в полк майора Никифорова. Он уже предупрежден. Будешь воевать в батальоне капитана Бессараба. Геройский комбат, да и парень интеллигентный. Поладите.
– И протянул мне правую однопалую руку, которую мне пришлось пожать обеими руками.
С командиром полка разговор был и еще того короче. Я его даже и не разглядела как следует в полутемном блиндаже. Только и запомнились крупные, пристальные серые глаза в жестких ресницах.
Положение было скверным. Резко похолодало. Зарядил нудный дождь и лил третьи сутки подряд. В окопах солдаты стояли по колено в воде. Отсыревшие пулеметные ленты намертво удерживали патроны в гнездах. Пулеметы то и дело отказывали, покрываясь жирной ржавчиной. Эти неутешительные сведения и сообщил мне командир полка.
На передний край меня сопровождал молоденький связной из штаба полка. В кромешной темноте мы пробирались почти на ощупь, кое-как ориентируясь по тусклым вспышкам ракет, которые, едва взлетев, с шипением гасли под косыми струями дождя. Мы натыкались на обрывки колючей проволоки, по пояс проваливались в воронки
В просторном блиндаже (сразу видно, трофейном - фашисты нашего леса не жалели) было человек пятнадцать, преимущественно молодежь. Но самым молодым, пожалуй, выглядел комбат. Он, капитан Бессараб, увидев меня, заметно обрадовался: по-мальчишески большой рот раздвинулся в широкую улыбку, карие глаза возбужденно заблестели.
– Живем, братцы!
– бодро воскликнул он.
– Медицина к нам пожаловала...
Но когда я по-уставному доложила о своем назначении, улыбку с лица комбата как ветром сдуло.
– Только мне этого недоставало!..
– Товарищ капитан, послушайте, вот приказ...
Но комбат Бессараб ничего не желал слушать. В запальчивости кричал, что он не признает такие приказы! Что ему нужен настоящий командир пулеметной роты, а не карикатура, и что если штабники-юмористы этого не понимают, то он найдет и на них управу...
Наконец он выкричался и замолчал, тяжело дыша от возбуждения и вытирая взмокший лоб рукавом гимнастерки. В блиндаже повисла тишина недобрая, настороженная. Я опять попыталась заговорить, но не тут-то было. Комбат грохнул кулаком по столу:
– Молчать!
Ах ты, зазнайка! Ну сколько ему лет? Двадцать! От силы двадцать два. Ему, видите ли, можно батальоном командовать, а мне в восемнадцать, выходит, и ротой нельзя? Даже не выслушал! Орет, как будто его шилом ткнули. Ничего себе интеллигентный парень! Ну, я тебе сейчас вы-дам!..
Но тут вспомнился мне мудрый совет комиссара Юртаева, который меня не раз учил: "Никогда не спеши выплеснуть гнев или обиду. Сначала остынь. Сосчитай медленно до десяти. А потом и атакуй. А лучше всего иронически. Ничто так не убивает хамство, как ирония".
Мне показалось, что мой голос прозвучал достаточно спокойно и даже иронично, когда я сказала, обращаясь ко всем присутствующим:
– Братцы, а здесь если и есть баба, так это ваш комбат. Слышали, как он причитает и плачется? Доживу до восьмого марта - непременно поздравлю его с Международным женским днем!
И тут после секундной заминки громыхнул общий хохот. Мне показалось, что с потолка песок посыпался, да и сам комбат не сдержал усмешки.
Не успел он и рта раскрыть - зазуммерил полевой телефон. Связист, испуганно округлив галочьи глаза, шепотом позвал его:
– Сам! Пятидесятый...
– Комдив?
– точно не веря, переспросил комбат и взял трубку.
Разговор был коротким и отрывочным. "Есть! Так точно! Будет сделано!" - лихо рубил комбат, однако лицо его при этом было недовольным. Передав трубку связисту, хмуро буркнул:
– Чего хочет женщина - того хочет бог, то бишь черт.
– И позвал кого-то: - Соловей, где ты там?
– Туточки, товарищ капитан!
– звонко отозвался из темного угла мальчишеский голос. С нар проворно поднялась щуплая фигурка.