Хороший отец
Шрифт:
Я защитил диплом в эпоху до ГМО, до девальвации врачебного звания, и вполне состоялся. Деньги обеспечивали некоторую свободу и роскошь. Дом на четыре спальни, несколько акров всхолмленной земли с плакучими ивами и линялым белым гамаком, лениво раскачивавшимся на ветру. В такие теплые вечера я, проходя тихим пригородом, ощущал покой и завершенность – не мелочное самодовольство, а глубокое человеческое чувство. Триумф марафонца после забега, ликование солдата по поводу завершения долгой войны. Человек принял вызов, справился с ним и от этого стал лучше, мудрее.
Фрэн, когда я вошел, уже занималась тестом – раскатывала его на мраморной столешнице.
Фрэн работала виртуальным секретарем, то есть, не выходя из дома, согласовывала встречи и бронировала авиабилеты для людей, которых ни разу не видела. Вместо серег она носила наушники блютуз – вставляла их, едва проснувшись, а вынимала, только ложась в постель. Большую часть дня со стороны она выглядела так, будто ведет долгую беседу с самой собой.
Близнецам, Алексу и Вэлли, в этом году исполнилось десять. Дружные братья, но совсем непохожие. У Вэлли заячья губа и вид чуть угрожающий, словно мальчик только и ждет, когда вы повернетесь к нему спиной. На самом деле из двоих он более милый ребенок и более простодушный. Из-за генетической ошибки он родился с расщепленным нёбом, и, хотя операция это исправила, лицо осталось несовершенным, неточным, уязвимым. Его брат Алекс, при сравнительно ангельской внешности, в последнее время имел неприятности из-за драк. Для него эта проблема ненова – он еще в песочнице мигом вступал в бой со всяким, кто насмехался над его братом. С годами инстинкт защитника развился в непреодолимую потребность отстаивать изгоев: толстяков, «ботаников», детей со скобками на зубах. Несколько месяцев назад – после того как меня третий раз за полугодие вызвали в дирекцию, – мы с Фрэн, угощая его обедом в кафе, стали объяснять, что одобряем защиту слабых, но ему нужно научиться действовать не одной силой.
– Если ты хочешь, чтобы задиры усвоили урок, – говорил я, – должен их чему-то учить. А насилием, поверь мне, ничему научить нельзя.
У Алекса всегда был острый ум и хорошо подвешенный язык. Он очень быстро стал первым в классе спорщиком. Теперь каждое требование доесть овощи или помочь в уборке он обращал в аристотелевский диспут.
Мне некого было винить, кроме самого себя.
Это наша первичная семья. Отец, мать и двое сыновей. Дэниел, сын от моего первого барка, в трудном подростковом возрасте год прожил с нами, но отбыл так же внезапно, как и появился: разбудил меня однажды на рассвете и попросил подкинуть до аэропорта. Когда мы с его матерью разошлись, ему было семь, и, когда я уехал на восток, он остался с ней на западном побережье.
Через три года после короткого пребывания у нас восемнадцатилетний Дэнни поступил в колледж. Но бросил, не проучившись и года, сел в машину и поехал на запад. Позже он станет говорить, что хотел «посмотреть страну». Нам он не сообщил об отъезде. Я сам послал ему в общежитие открытку, которая вернулась со штампом: «Адресат больше не проживает». Так у него велось
В последний раз я виделся с ним в Аризоне. Прилетел туда на медицинскую конференцию. Дэниел был проездом, по пути на север. Я угостил его завтраком в хипстерском кафе неподалеку от своего отеля. Он отпустил длинные волосы и ел оладьи без пауз – вилка двигалась от тарелки ко рту как паровозный шатун.
Он рассказал, что много жил в палатках на юго-западе. Днем ходил пешком, ночами читал при свете фонарика. Он выглядел счастливым. Когда вы молоды, нет идеи привлекательнее свободы – безграничной уверенности, что можешь быть где хочешь и заниматься чем хочешь. И, хотя меня все еще тревожило, что он полгода назад бросил колледж, зная его, я был не слишком удивлен.
Дэниел рос в пути. Подростком он, как цыганенок, мотался между мной и матерью, Коннектикутом и Калифорнией. Дети разведенных родителей по самой природе соглашения о разводе оказываются самостоятельными. Сколько рождественских вечеров он провел в аэропортах, сколько летних каникул метался челноком от мамы к папе! Казалось, Дэниела это не травмировало, но я все-таки тревожился, как свойственно родителям. Не скажу что не спал ночами, но каждому дню эта тревога добавляла немного сомнений, чувства потери, ощущения, будто забыл что-то важное. Хотя он всегда был самодостаточным и к тому же толковым, обаятельным мальчишкой. И я убедил себя, что, куда бы он ни отправился, с ним ничего не случится.
Прошлой осенью, сидя напротив меня в той аризонской кофейне, Дэниел посмеивался над моим пиджаком и галстуком. Не понимал, зачем это надо в субботу.
– Я на конференции, – напомнил я. – Должен поддерживать профессиональную репутацию.
Эта мысль его рассмешила. Для него взрослые дяди и тети, послушно подделывающиеся поведением и одеждой под общепринятые представления о профессорах, выглядели нелепо.
Прощаясь, я дал ему пятьсот долларов, но он не взял. Сказал, что денег хватает – подрабатывает понемногу, и что не привык иметь при себе столько денег.
– Это выведет меня из равновесия, понимаешь?
Он обнял меня на прощание – крепко и надолго. Немытые волосы пахли мускусом, как у всех хобо. Я опять спросил, не передумает ли он насчет денег. Он только улыбнулся. Я смотрел ему вслед с чувством полного бессилия. Он был моим сыном, но я больше не имел над ним власти – если когда-нибудь имел. Я стал посторонним, зрителем, следящим за его жизнью с края поля.
На углу Дэниел обернулся и помахал мне рукой. Я махнул в ответ. Потом он шагнул на переход и затерялся в толпе. С тех пор я его не видел.
Теперь, в кухне нашего коннектикутского дома, Фрэн подошла и поцеловала меня в губы. Руки, испачканные в муке, она держала на отлете, как я, когда несколько часов назад работал в клинике Колумбийского университета.
– Алекс опять подрался, – сказала она.
– Не подрался, – поправил Алекс. – Драка – это когда кого-то бьешь, и он бьет в ответ. Это была скорее куча-мала.
– Мистер Умник на три дня отстранен от занятий, – сообщила она мне.
– Я намерен рассвирепеть, – сказал я Алексу, – как только напьюсь. – И достал из холодильника пиво.