…хоть потоп!
Шрифт:
Через минуту возле них затормозил пустой автобус.
Некоторое время они молчали. Сосновый лес кончился, по обе стороны потянулись белые пустые поля.
– Если не ошибаюсь, я вас видел на этом, простите за выражение, симпозиуме.
Своим тоном Суслин высказал все, что думал о симпозиуме, но с тоном спорить трудно, и Лера согласилась:
– Да.
– Надоело?
– Нет, мне пора возвращаться в Москву. На работу.
– А мне надоело.
Он будто ждал возражений, напрашивался на спор.
– Мне надоела болтовня, все эти разговоры обо всем и ни о чем, пустая
– А почему вы сюда приезжали?
– Я?
Почему-то вопрос его озадачил. Словно такого подвоха он от собеседницы не ждал. Он молчал до самой станции. А на перроне, пока ждали электричку, отошел от Леры и долго, тщательно изучал расписание.
Вагон был почти пуст, пушистый покой плавно тек за окнами, Суслин поставил портфель на колени и удивил Леру, сказав:
– Вы, Данилевская, спросили меня, почему я тут оказался? А вы не знаете, что я редко пропускаю симпозиумы, банкеты, защиты, юбилеи и прочие торжества, на которых в центре внимания блистают мои удачливые сверстники?
«Как же он мог узнать мою фамилию? Он должен был спросить ее еще вчера…»
– Вашу фамилию я подслушал случайно. Вы думаете, я завистлив?
Ему бы пошли очки, подумала Лера. Они бы придали лицу значительность. Большие очки в тяжелой оправе.
– Нет, завидую не их земной славе. Я хочу встретить среди них человека, которому бы она досталась заслуженно, и примеряю ее по себе. Каждый раз примеряю. Тоскую, скучаю, все сборища, банкеты, юбилеи до безобразия одинаковы. Порой я ловлю на себе удивленный взгляд – что нужно этому несостоявшемуся таланту, этому неудачнику среди нас, правильных и обеспеченных наградами и признанием людей? А потом, бывает, взгляд теплеет. И знаете почему? Потому что я удачно оттеняю своим невезением его правильность. А я смеюсь.
И он показал, как смеется. Хрипло и тонко.
– Вы, наверно, несправедливы к себе.
Что Траубе говорил о мазохизме Суслина?
– Ах, я все смеюсь, я все шучу, – сказал Суслин, оторвав тонкую руку от портфеля, и сделал ею этакое округлое движение, словно изображал какой-то водевильный персонаж. – Не принимайте меня, девушка, всерьез. Я приехал на этот достойный симпозиум в надежде, что узнаю для себя что-нибудь новое – надо быть в курсе движения науки вообще. Это отличает меня от ленивых духом и добродушных коллег. Но я быстро разочаровался…
Лера молчала, глубоко убежденная в том, что он будет говорить дальше. Ему хотелось говорить, поработать плеткой над своей плотью на глазах окружающих. К тому же Лера уже привыкла к тому, что вызывает собеседников к откровенности. Порой она изнывала от набегов подруг или их мужей, от соседей и родственников, жаждущих выплакаться у нее на груди.
– Я вам не надоел? – спросил Суслин, рассчитывая на отрицательный ответ.
– А сами вы занимаетесь биоволнами мозга? – Лера попыталась перевести разговор в иную плоскость.
– Вам уже сообщили? И с соответствующими эпитетами?
– Я сама спросила.
– Спросили? Обо мне?
Суслин задумался. Будто искал оправдания ее странному поступку.
– Вы из газеты? – догадался он наконец.
– Нет, я же говорила, что работаю в Институте экспертизы.
– Да-да,
На скамейке напротив уселась бабушка с сеткой, в которой поблескивала большая банка с маринованными огурцами. Бабушка обняла банку и смотрела на Суслина с осуждением, словно он был пьяным, склонным к буйству.
– Представьте себе, – продолжал Суслин, доверительно положив узкую потную ладонь на руку Лере, – что я, большой ученый, завтра умру. Что останется от меня на этом свете?
Вопрос требовал ответа.
– Ваша работа, – осторожно сказала Лера.
– Вы уверены, что она моя? Нет, милая, она не моя. Она того, кто первый успел наложить на нее лапу. Кто первый убежал с тризны, унося в кармане ключ от сундука с драгоценностями. И все. Даже в «Вечерней Москве» не будет рамочки с мелким шрифтом «Пищевой техникум номер такой-то с прискорбием извещает»… Я же не доктор наук.
Электричка медленно ползла среди окраинных корпусов Москвы. На огороженной деревянными щитами площадке ребята играли в хоккей. Женщина с детской коляской остановилась на откосе над железнодорожной выемкой и внимательно вглядывалась в окна поезда, словно ждала кого-то. Лера почему-то подумала, что, если она завтра умрет, кто-то другой будет ехать в этой электричке, в этом вагоне, на этой скамейке, и такие же ребята будут играть в хоккей…
– Я не совсем поняла вас…
– Сергей Семенович.
– …Сергей Семенович. Вас и влечет к земной славе, но вы отвергаете ее. Может, опасаясь, что в ней вам откажут?
– Сегодня – да. Завтра, когда я буду готов к разговору с ними, они не посмеют мне отказать. Вопрос в том, захочу ли я принять что-нибудь из их рук.
«Они» стояли за каждой фразой Суслина, одинаково одетые, в одинаковых галстуках, поднимавшие тосты на одинаковых банкетах. Он вел с ними войну, о которой противная сторона, вернее всего, и не подозревала.
– Назовите мое мировоззрение мрачным. Я полагаю, что в основе его лежит трезвый расчет. Я не жду подарков, но и сам их никому делать не намерен. Они не имеют права воспользоваться тем, что мучило меня, рождалось в родовых схватках, но за что я не получил ни признания, ни благодарности.
– Какое отношение это имеет к науке?
– Не к науке. К личности. Вы знаете, в чем заключалась последняя просьба Левитана?
– Это художник такой, – неожиданно сообщила бабушка с огурцами.
Рельсы за окном уже размножились, заполнили пространство вплоть до стоявших в стороне пустых составов – поезд подходил к вокзалу.
– Левитан попросил брата сжечь все письма, полученные им. От женщин, от родных, от друзей, от Чехова, наконец. И брат на глазах умирающего выполнил его просьбу. Принято осуждать Левитана, биографы обижаются. А для меня он – пример.