Храбр
Шрифт:
Илья поцеловал холодную руку князя, и внутри что-то оборвалось.
Всё.
Князь был не жилец на этом свете.
Витязь покосился на улыбающегося Добрыню. Он привык, что его крестовый брат умнее, хитрее, лучше понимает в человеках, и каждый раз удивлялся, когда обнаруживал: воевода лишен чутья. Того звериного чутья, которое подсказывало Илье предстоящие события, поступки окружающих, да и просто – не ждут ли тебя за углом с дубиной.
Иногда Добрыня угадывал то, что Илья чуял. Сейчас – нет. Воевода глядел на князя в полной уверенности: скоро тот встанет с постели,
Ему так надо, понял Илья, он и думать не хочет, как жизнь обернется, если князь не поднимется. Это объяснимо. Тридцать пять лет прошло без междоусобиц на Руси, мы привыкли к хорошему, раздобрели, одряхлели телом и умом, надеемся мирно помереть и лечь в землю с князем рядышком под отходную молитву отца Феофила. Уютненько так.
Но вдруг старые боги, коих мы низвергли, затаили обиду? И пересчитали наши сроки, и назначили кару нам – пережить своего князя, своего митрополита, всех друзей и родичей? Скончаться в самом тоскливом из одиночеств, когда вокруг лишь чужие лица? Они такие, старые боги, им это наверняка показалось весело. И ничего тут не исправит вера наша во Христа, ибо родились мы, когда правили душами русов те – изначальные, и властны они над нашими судьбами по-прежнему…
Илья прикоснулся рукой к вороту, где под рубахой вместе с золотым крестом висел доставшийся от отца в наследство Мьелльнир.
– Ну что, Илюша… – князь закашлялся, трудно повернулся на бок, сплюнул на пол. – Эй, помогите-ка сесть.
В дверях засуетилась челядь, но витязи сами подхватили князя, усадили, натолкали под спину подушек. Это оказалось просто – князь сильно похудел за время болезни. В былые времена даже Добрыня чувствовал его вес, когда волок на себе пьяного отсыпаться, а гридни вообще меньше, чем вчетвером, за княжу тушу не брались.
– Вон! – рявкнул князь и снова закашлялся.
Челядь бесшумно исчезла.
– Ну что, Илюша, вернулся? На Новгород со мной идти? Это хорошо. Вразумим слегка хромца…
«А как же!» – едва не ляпнул Илья, но Добрыня опередил его:
– Не нужен он в Новгороде, обойдемся.
Князь молча перевел глаза на воеводу. Взгляд у князя стал детски-обиженный – будто отняли любимую игрушку.
Собственно, так и было.
Урманин потупился, чтобы не выдать радости. Добрыня нашел верное слово – у стен Новгорода без Ильи прекрасно могли обойтись. Именно обойтись.
– Илья завтра же пойдет в Херсонес.
– Ты ведь послал туда.
– Вот с ними и пойдет. Догонит.
– Зачем?
– Догонит и возглавит.
Князь размышлял. Илья переваривал новости. Он давно не ходил в Грецию и не особенно туда стремился, там все было слишком по порядкам, да еще и жарко.
Вдобавок теперь не хотелось оставлять Киев. Поглядев на князя, Илья вообще разуверился, что поход в Новгород состоится. Похороны раньше состоятся, большие похороны. А потом большая смута. Отпрыски князя перегрызутся, и хромой, самый умный, вдобавок с детства озлобленный, наверное, пожрет остальных. Если, конечно, заранее не выбить у него ополчение и пришлую варяжскую дружину. Но тогда надо выступать на Новгород сегодня – а этого великий князь не позволит, он хочет пойти сам, подвигов ему не хватает. Значит, уже опоздали. Ну, похороны. А дальше? Киевляне промешкают, будут ждать ростовского князя, чтобы, согласно воле отца, посадить его на великое княжение.
Илья увидел эту картину так ясно, что едва не содрогнулся. Если хромец возьмет Киев, то поступит, как в свое время его отец, – перережет остальных братьев. Разве князь тмутараканский уцелеет, руки коротки достать. А еще хромой припомнит детские обиды – тоже всем, до кого дотянется. Начнет с Добрыни. Старые новгородцы только обрадуются, захотят голову воеводы – память о Добрыне-посаднике осталась дурная. Что будет делать воевода? Нельзя его бросать тут без подмоги. Нельзя…
Добрыня и князь совещались. Илья, ничего не слыша, разглядывал князя. Пытался учуять, сколько в запасе времени: успеет он сбегать в Херсонес и обратно или нет. И старался отрешиться от боли в груди – князя было жалко.
Еще было жалко Добрыню, себя, Русь, всех.
– А?
– Ты знаешь в лицо херсонского протоспафария? – повторил воевода.
– Прото – что? – переспросил Илья.
– Ты вроде разумел по-гречески.
– Ну… Не такие же слова!
На самом деле Илья по-гречески знал чуть больше, чем пресловутый Хакон Маленький по-нашему. Тот мог сказать «здравствуй», «торгуем по моим ценам», «отдай все, тогда не убью» и «хочу эту женщину». Варягу хватало, и умер он от старости.
– Есть спафарий, есть протоспафарий… – начал объяснять Добрыня.
– Кто такой стратиг? – вступил князь.
– Воевода! – перевел Илья.
– Верно. Стратига херсонского видел?
Илья почесал в затылке.
– А я обоих должен прибить, – уклончиво спросил он, – и стратига, и этого прото?..
Князь рассмеялся, смех перешел в надрывный кашель.
– Нет, – сказал Добрыня. – То есть обоих, но это один человек. Георгий Цула – стратиг и протоспафарий фемы Херсонес и Климаты. Желательно его не бить, а скрасть, однако приказать не могу, тут уж как повезет.
– А Денис стратига знает? Может, он мне покажет?
– Знает. И Денис знает, и Иванище Долгополый.
Илья удивленно поднял брови.
– Если Ивашка успеет туда подойти, – напомнил князь, откашлявшись. – Что-то мне все это не нравится. Послали каких-то сопляков белобрысых, с ними толстого грека, а теперь еще такого зверюгу, которого видать за полет стрелы – да-да, это я про тебя, зубы не скаль. Добрыня, оставь мне Илью. Он хромого держать будет, когда я ему вторую ногу в кочергу согну!
– Мне больше некого отправить в Херсонес, – сказал воевода. – А насчет образины – паломничью рясу наденет и клобук пониже опустит. Если затею возглавит Илья, мы будем спокойны. Он всех одержит, и ловцов, и Дениса, и Иванища. Может, ничего путного у них в Херсонесе не выйдет, но с Ильей хотя бы глупостей не натворят.
– Лучше пусть у них выйдет, – решил князь.
– Это уж как пойдет.
– Вот я и говорю. Слышал, Илюша? Ты там постарайся. Эх, с тяжелым сердцем отпускаю тебя…
«С тяжелым сердцем ухожу», – хотел ответить Илья, но промолчал, только нагнулся еще раз поцеловать князю руку. Слабую руку, однако не совсем мертвую. Немного времени еще было.