Храм
Шрифт:
Илья поднялся, не спеша собрал оружие с убитого, нашел старую хозяйственную сумку — и свалил в нее все, кроме автоматов. Автоматы забросил на одно плечо, сумку — на другое, прикинул, сможет ли справиться с такой тяжестью, решил, что сможет, и вышел из мазанки. В мире ничего не изменилось. Мир был все так же хорош. Я убил человека, подумал Илья, изуродовал второго — а душа молчит. Ну что ж, и на том спасибо.
Он знал окрестности, поэтому знал, куда идти. Ему не встретился никто, никого он не видел во дворах, но взгляды чувствовал. Ему было все равно, что они думают о нем. Еще он понимал, что в селе могут быть и другие солдаты, и кто-то из них может встретиться ему. Но он
Он убил человека — и уже забыл об этом. Не потому, что это оказалось легко и просто. В нем не оказалось места, куда могло бы поместиться переживание, — вот и все. Очень удобно.
Он шел по каменистой дороге. Она забирала вверх незаметно для глаза, только ноги чувствовали подъем. Где-то далеко-далеко, километрах в двадцати (Илья не знал точно, потому что ему не довелось там побывать) дорога достигала перевала, там был блокпост, а дальше — terra incognita. Илье не нужно было так далеко. Он вошел в лес, потом свернул на едва заметную тропинку. В лесу воздух был застойный, дышать стало тяжелее. Илья сразу вспотел, но когда пошла сизая гарь, пот так же быстро высох. На противоположном краю гари, в тени бука, Илья сделал привал. Освободившиеся плечи ныли: кровь с трудом разжимала сосуды в передавленных тканях. Илья лежал на спине и смотрел сквозь редкую крону на просвечивающее небо, и не заметил, как уснул. Когда проснулся, солнца уже не было, синева на востоке наливалась лиловым. А до шалаша еще идти и идти. Ничего, подумал Илья, скоро взойдет луна; не заблужусь...
Спал он отменно. Конечно, что-то снилось, но поскольку не запомнилось, значит, не стоило внимания. Увидав автоматы, он вспомнил о вчерашнем происшествии — и тут же забыл о нем. Он не думал, как будет жить дальше, что ему делать сейчас. Голод заставил пройтись по округе, поискать чего-нибудь съедобного, но в травах он не смыслил, кизил был пока зелен, а мелкие плоды яблони-дички жестки и кислы. Неудача не огорчила Илью, он и о ней тут же забыл. Утолил жажду вкусной водой из родника и возвратился к шалашу. Бог дал день — даст и пищу. Все как-то устроится.
После полудня пришел мужчина лет сорока; он нес через плечо свернутую бурку; поклажа в его авоське — сразу видать — тоже весила немало. Его шагов Илья не слышал, мужчина появился из кустов неожиданно, но в Илье при этом ничто не дрогнуло. Он вытянул руки из-под головы, сел и ждал, что будет дальше.
Мужчина оказался отцом спасенной девушки. По-русски он говорил плохо, с трудом подбирал слова, некоторые Илье приходилось угадывать и подсказывать. За спасение он не благодарил; даже если бы захотел — не смог бы: лингвистический запас не позволял; да и нет таких слов. Бурка была для Ильи; в ней можно спать даже на снегу. В авоське было два каравая хлеба, вяленое мясо, брынза, связка лука, кинза, сельдерей, подсолнечное масло в пластмассовой бутылке, соль и спички.
Мужчина рассказал, что со слов майора, прибывшего в село с взводом солдат внутренних войск, насильники были дезертирами, которых разыскивали уже не одну неделю. Так что — с его слов — Илья может не прятаться; его допросят, закроют дело — и отпустят. Но мужчина считал, что с этим спешить не следует. Этого майора мы знаем, сказал он, это очень нехороший человек, трусливый и жестокий. Никто не может поручиться, что у него на уме. Пусть Илья поживет в шалаше два-три дня; за ним придут — и отведут в безопасное место.
Уйти пришлось уже на следующий день. Два парня с солидным запасом провизии в рюкзаках рассказали, что на рассвете село окружили солдаты, и сейчас обыскивают все дома подряд. Когда закончат — прочешут лес. Вертолет забросил усиление в блокпост на перевале; там и прежде не стоило появляться без крайней нужды, а уж теперь — тем более. Но троп в горах много, пройти незамеченными — не проблема. За парнями числились какие-то грехи, они были в розыске, поэтому теперь у них с Ильей — одна дорога.
Илья только слушал. Ни волнения, ни даже тревоги он не испытывал. Более того, — при этом он не лицедействовал, никого из себя не изображал. Он был естественен! Илья понял, что для этих парней он — лидер; лидер не назначенный, а по судьбе; как нынче говорится — по умолчанию. Это оказалось неожиданно приятным. Неужели именно в этом найдет выражение моя сущность, думал Илья, моя сущность, которая до сих пор, как у всех актеров, была пластилиновой, заемной, не имела лица? Я должен быть невозмутим, молчалив и неколебим, как скала, — кажется, таким было правило древних японских полководцев. Как-то так. Может быть, немного другими словами, но смысл такой.
Он выдал парням по автомату и по гранате, и разделил между ними рожки с патронами. Младшему не понравился затвор его «калаша». Он несколько раз отводил затвор — и отпускал, прислушиваясь к звуку; потом засунул в середину палец и рассматривал черный след на нем. «Кончай этот цирк, — не вытерпел старший. — На привале почистишь. Не сможешь отладить — помогу.» — «А что — я без рук?..»
Может, те двое солдат и в самом деле были дезертирами, подумал Илья, но поскольку рассуждать на эту тему было бессмысленно, он тут же о них забыл, и сам — без напоминания — уже никогда о них не вспоминал.
Без привычки идти по горам было тяжело. На третий день, переваливая через кряж, они прошли мимо заброшенной метеостанции, а потом внизу, в миниатюрной долинке, открылся оазис. Деревья, трава, огородик; приземистый, как черепаха, сложенный из камня дом; а за ним остатки храма, колокольня с провалившейся крышей и с обломанной (сразу видно — отстреленной) с одной стороны поперечиной креста. Очевидно, дороги ветров были выше этой долинки, ветры проносились над, а когда замечали ее — упасть в нее было уже поздно: она уже оказывалась у них за спиной.
Здесь жил дядя обоих парней. Его дед был кем-то в монастыре. Кем именно, дядя уже не помнил. Вряд ли несколько монахов кому-нибудь мешали, но место сочли подходящим для метеостанции — и советская власть монастырь упразднила. Это ловушка, подумал Илья. Если меня надумают искать здесь — и окружат поверху (для этого не понадобится много народу, один взвод управится), отсюда не спастись. Но этого очевидного соображения он не высказал ни своим спутникам, ни их дяде. Со временем оно не исчезло. Поселившись в подсознании Ильи, оно изредка напоминало о себе, но не тревожило. Он плыл по течению, и хотя оно было неторопливым, едва заметным, — прошлое не поспевало за ним.