Храни её
Шрифт:
Шофер вскоре развернул пикник из хранившийся в холодильнике провизии. Благодаря международной клиентуре, которая иногда расплачивалась натурой, она устроила нам настоящий праздник, кулинарное путешествие от Самарканда до Турина. Я, голодранец неполных четырнадцати лет, впервые попробовал икру! Дядя вел себя примерно, то и дело плевал на ладонь и приглаживал вихры на лбу. Его мать, естественно, позвала к столу и нас с Абзацем — сын не возражал.
— Тебе нужны деньги, дорогой? — спросила она его, икнув в кулачок после тарелки ягод.
— Нет, мамуля, все в порядке.
— А чтобы порадовать мамулю?
— Чтобы порадовать — другое дело. Если ты настаиваешь, я не могу отказаться.
Мамуля
— Это мальчикам. Посмотри на них, они худые, как галки. А ты что-то ростом не вышел, надо есть хорошенько, а то не вырастешь.
— Он карлик, мама, — пояснил дядя.
— Он прежде всего красавчик, — подмигнула она мне. — Скажи-ка, любишь клубничку?
— Да, синьора, только здесь ее мало, разве что в церковном саду.
Все засмеялись, даже дядя. Абзац так просто катался в пыли! Оказалось, что ягоды, которые имелись в виду, растут не на грядках. Мамуля встала, слегка шатаясь под воздействием принятых двух бутылок валь польчевера.
— Ну, есть дела и в других местах, дом сам работать не будет. Ciao a tutti!
Махнув нам рукой с кольцом, она вернулась к машине. Я бросился открывать ей дверь, пока водитель крутил ручку стартера, заводя «зюст». Мамуля улыбнулась, нагнулась ко мне и прошептала:
— Какой галантный кавалер! Будешь в Генуе, заходи. Я уж найду, кому тобой заняться. Мамуля угощает.
Как только машина исчезла, блеснув последним бронзовым бликом, дядя обернулся к нам и протянул руку. Мы отдали ему деньги, подаренные мамулей.
А Виола тем временем витала в облаках. Она ничего мне не рассказывала, но выглядела все более рассеянной, какой-то отчужденной. Она уже не перебивала меня вопросами, на которые тут же сама и отвечала, иногда в наших разговорах даже возникали паузы. Я боялся, что опять сделал что-то не так, и старательно оборачивался каждый раз, когда мы расставались. Мы виделись все чаще, иногда по два-три раза в неделю. Мы стали неразлучны. Меня поражало, что она так легко, без спросу уходит из дома, но на вилле на нее не обращали внимания. Отец маниакально занимался управлением поместья, ситуация осложнялась надвигающейся засухой. Он смотрел какие-то темные метеорологические выкладки, каждый день направлял запросы в Геную, даже вспоминал древние ритуалы вызова дождя, а ведь сам всегда высмеивал крестьянские суеверия! Мать же Виолы всю жизнь была занята тем, что фиксировала, отслеживала и оценивала продвижение рода Орсини на шахматной доске главных семей Италии. Стефано, ставший теперь старшим сыном, был одной из ее пешек. Он разъезжал по стране, останавливался погостить в «дружественных семьях», встречался с «важными людьми», ведь война — это не навсегда и надо думать о том, что будет дальше. Франческо, младший, учился в семинарии в Риме. Все эти люди скорее отсутствовали, чем присутствовали, и Виола передвигалась как заблагорассудится. Единственное, чего она боялась, — это что ее застанут врасплох в библиотеке, отцовской вотчине.
Однако книги продолжали поступать. И вместе с ними ширилась вселенная. Впервые в жизни, когда я ваял, я ловил себя на смутной мысли, что у меня есть предшественники и каждый мой жест — не сирота. Он отполирован тысячами других, работавших до меня, и будет еще совершенствоваться тысячами идущих следом. Каждый удар молотка по резцу пришел издалека и будет звучать еще долго. Я пытался объяснить это Абзацу. Он вытаращился на меня и сказал, что я, видимо, попробовал ягоды красавки.
Перемена
— Страшно? — спросила меня подруга после долгой паузы.
— Нет. С тобой мне не страшно.
— Точно не страшно?
— Да.
— И отлично. Потому что ты держишь не мою руку.
Я завопил и вскочил с могилы. Виола хохотала до слез.
— Очень смешно! Разве нельзя просто радоваться тому, что мы вместе, быть как все? Зачем вести себя так странно?
Слезы продолжали течь по ее щекам, но Виола больше не смеялась.
— Что с тобой? Прости, я не хотел, это правда было очень смешно! Ты видела, как я подпрыгнул? Вот я дурак! Ты меня подловила!
Она несколько раз глубоко вдохнула и подняла руку.
— Ты тут ни при чем. Дело во мне.
— Как это?
Она вытерла глаза тыльной стороной рукава и села на могиле, обхватив колени руками.
— У тебя нет мечты, Мимо?
— Отец сказал: что мечтать без толку? Мечты не сбываются, поэтому их и называют мечтами.
— Но ты ведь о чем-то мечтаешь?
— Да. Я бы хотел, чтобы отец вернулся с войны. Вот это моя заветная мечта.
— А еще?
— Стать великим скульптором.
— Разве это не осуществимо?
— Посмотри на меня. Я работаю на мужика, который пьет. Сплю на соломе. У меня никогда не было денег. Большинство людей вообще не может смотреть на меня без смеха.
— Но у тебя дар.
— Откуда тебе знать?
— Дон Ансельмо сказал это моему брату Франческо. Это ты выполняешь в мастерской всю работу, и он в курсе.
— Как?
— Витторио говорит всем.
— Ну и болтун этот Витторио.
— Дон Ансельмо говорит, что ты очень одарен. Что ты маленький самородок.
Ну вот, меня впервые похвалили, назвали самородком, и надо же было добавить слово «маленький»!
— У меня планы на твой счет, Мимо. Мне хочется, чтобы ты сотворил что-нибудь прекрасное, как Фра Анджелико. Или Микеланджело, раз уж ты носишь его имя. Мне хочется, чтобы твое имя стало известно всем.
— А у тебя есть мечта?
— Я хочу учиться.
— Учиться? Да зачем?
Виола достала из кармана листок бумаги и протянула его мне, она как будто весь вечер ждала этого вопроса.
Статья до сих пор лежит у меня в чемодане, под окном, между страницами не вышедшего номера FMR. Бумага пожелтела, я давно не брал ее в руки, возможно, она рассыплется в прах от первого прикосновения. Это статья из «Ла Стампа» от десятого августа 1918 года. Накануне Габриэле Д’Аннунцио довел 87-ю эскадрилью с названием «Серениссима» до Вены. Невероятный по тем временам перелет длиной более тысячи километров и продолжительностью семь часов десять минут застал австрийцев врасплох. Вместо того чтобы бомбить город, Д’Аннунцио разбросал листовки, призывающие его жителей капитулировать: «Мы, итальянцы, не воюем с детьми, стариками, женщинами. Мы ведем войну, против вашего правительства, врага национальных свобод, вашего слепого, упрямого, жестокого правительства, которое не способно дать вам ни мира, ни хлеба и питает вас ненавистью и иллюзиями».