Храни её
Шрифт:
— Ищешь работу, мой мальчик?
— Нет, синьор. Я завтра возвращаюсь домой.
— Хм, очень жаль. Я Альфонсо Бидзаро. Да, это мое настоящее имя. Альфонсо Бидзаро, незаконнорожденный сын отца-испанца и матери-итальянки, владелец, художественный руководитель и главный артист цирка Бидзаро, чей купол ты бы увидел на пустыре сразу за вокзалом, если бы шапито не рухнуло от вчерашнего урагана. А ты кто?
— Мимо. Виталиани.
— Что ты делаешь во Флоренции, Мимо Виталиани?
— Приехал по работе. Если успею, хотел бы увидеть фрески Фра Анджелико. Я потом опишу их подруге, которая их никогда не видела.
— Кто это — Фра Анджелико?
— Монах и
— Жаль, что ты завтра уезжаешь. Мне нужны такие люди, как ты.
— Это для чего же?
— Для моего представления, конечно. Мы устраиваем сражения людей с динозаврами! Динозавры у нас актеры в костюмах, а такие, как мы с тобой, изображают человечество в минуту опасности. Учитывая разницу в размерах, выглядит впечатляюще. У меня каждый вечер аншлаг.
За четыре года общения Виола глубоко меня изменила. Я осознал это особенно четко, когда ответил ему — я, французик, сын неграмотного итальянца:
— Динозавры и люди не были современниками.
Бидзаро как-то странно посмотрел на меня и присвистнул:
— Да ты образованный карлик!
Я вскочил:
— Я не карлик.
— Да ну? А кто тогда?
— Я скульптор. Великий скульптор. Когда-нибудь им стану.
— Заметано. А пока не стал великим, если передумаешь, ты знаешь, где меня найти. Заплатишь?
Он залпом прикончил свое питье и ушел, засунув руки в карманы, провожаемый моим ошеломленным взглядом. Тут же возник официант и протянул ко мне руку:
— Одна лира.
У меня не было денег, никогда не водилось, да я в них никогда и не нуждался. Он это понял и схватил меня за воротник.
— Мимо Виталиани?
Перейдя трамвайные пути, к нам приближался мужчина. Не старый, до сорока, но взгляд добавлял ему еще несколько десятилетий. Правый рукав висел пустой, лишенный сильной здоровой руки, которая когда-то наполняла его. Он вернулся с фронта вместе с ранними морщинами на лице и страшными видениями, которые будоражили его тело даже в часы бодрствования и заставляли невольно сутулиться и втягивать голову в плечи.
— Я Филиппо Метти. Ты должен был ждать меня у вокзала.
— Извините, маэстро. Я…
— Одна лира, — повторил официант.
Метти оценил четыре стакана на столе и вопросительно приподнял бровь:
— А ты, я вижу, даром времени не теряешь.
— Я не…
— Ладно. Я тороплюсь, в конце концов. Но предупреждаю, в мастерской не пьют, — сказал он, расплачиваясь.
Меня абсолютно не волновала его мастерская. Прежде всего я хотел уехать из этого города. Вернуться домой, узнать, как Виола, хотя эта поездка, по сути, отвлекала меня от мыслей о ней и о том, что после такого падения люди не выживают. Я хотел как можно скорее покончить с Флоренцией. Как будто такое возможно. Флоренция была как Виола, мне вскоре предстояло это понять: ранимая, несгибаемая и нежная. Она сама решала, когда все закончится.
Мы прошли весь город пешком, несмотря на холод, лавируя между трамваями и извозчиками с печальными лошадьми. Ни одно здание не оставляло меня равнодушным, каждая улица, каждый квартал, каждая новая перспектива утягивали меня, я запинался и вихлял то вправо, то влево, под укоризненными взглядами Метти. Каждый шаг предлагал на выбор десять разных форм красоты, десять разных историй. Каждый поворот был отказом от чего-то. Город входил в меня, и больше он меня не покинет. Ни величие Рима, ни магия Венеции, ни безумие Неаполя никогда не затмят во мне Флоренцию. Не самый красивый город Италии, но самый прекрасный.
— Ты точно в порядке? — спросил Метти.
— Да, маэстро.
— Странное у тебя выражение лица. Никак ты… вот-вот заплачешь.
— Я просто думал о подруге. Она в больнице.
Он вздрогнул, пробормотал «больница», поежился.
— Сочувствую. Давай поживее, а то темнеет.
— А где мраморные блоки?
— Мраморные блоки? — переспросил он удивленно. — Ну… в мастерской.
Он заинтригованно посмотрел на меня и снова пошел. Мы пересекли Арно по мосту Рубаконте — немцы разрушат его в 1944 году, к великой радости Понте-Веккьо, который таким образом станет старейшим мостом в городе. Перейдя реку, мы прошли вдоль берега в восточном направлении километра два. Панораму города сменили бледные заиндевелые поля.
Грунтовая дорога кончалась у здания, которое смотрело облупленными стенами на пустые поля. Величественная арка открывала доступ во двор, используемый как склад, сверху на него выходило много окон. Здесь чувствовался порядок и симметрия, и еще горьковатый привкус заброшенности. Из нескольких окон второго этажа доносилась мелодия долот и ножниц, с контрапунктом окликов, вопросов, приказов, усиливавшихся невидимыми коридорами.
Метти вошел в северное крыло, тяжело шагая поднялся на третий этаж, наконец толкнул дверь небольшого закутка, где стояла железная кровать и медный таз с водой.
— Вот, жить будешь тут.
— Когда я смогу увидеть блоки? Я хотел бы как можно быстрее уехать назад.
— Да что это за история с блоками?
— Мой дядя же покупает у вас блоки мрамора!
Метти смотрел на меня как на сумасшедшего, я на него — так же.
— Ничего не понимаю в твоей истории с блоками, малыш. С твоим дядей все оговорено. Мне нужны руки для работы в Дуомо. Я на время арендую тебя у его мастерской. Он будет платить тебе зарплату, как раньше.
Я понял. Не всё, не детали, но суть: дядя меня сбагрил.
— Я не могу остаться.
— Как хочешь. Можешь переночевать здесь. Если останешься, то завтра в семь утра иди на обтеску, это сразу за главным зданием.
Он пошел прочь, чуть кособоко, со странным дисбалансом туловища, выставляя при каждом шаге правое плечо и как бы компенсируя отсутствие руки. Я рухнул на соломенный тюфяк, оглушенный. Потом вспомнил про послание Альберто для Метти. Я лихорадочно вскрыл конверт. Внутри был еще один конверт с пометкой WIWO. Это Альберто пытался написать мое имя. Внутри — только один листок, на котором он нарисовал — а рисовал он хорошо, старая сволочь, с изяществом, достойным Ренессанса, — то, что называется digitus impudicus [13] . Крепко стоящий вертикально средний палец, схваченный быстрым росчерком угля, полный жизни и вызвавший у меня рык ярости. Тысячи мыслей хлынули в голову одновременно. Из дяди, несомненно, получился бы выдающийся художник, что его дернуло выбрать скульптуру?! Здорово он меня провел! И самое ужасное, что подобную интригу нельзя было выстроить за неделю, прошедшую после его возвращения. Он сбагрил меня не в отместку за историю медведем, которого я изваял. Он вынашивал этот план уже давно, просто потому что не любил меня. Получалось, меня вообще мало кто любил на свете, причем одна из этих немногих лежала в больнице и к этому времени, возможно, уже перестала меня любить.
13
Бесстыдный палец (лат.).