Храни её
Шрифт:
Мы выехали из Савоны двадцать четвертого июня 1928 года, по-прежнему держа курс на север. Темнело, и точно когда показалась табличка с надписью «Пьетра-д’Альба, 10 километров», лопнула вторая шина. Я думал, что десять раз умру, часы тикали, но мы снова отправились в путь. Мы летели сквозь Пьетра-д’Альба как на пожар. Микаэль по моему указанию остановился на развилке, у подножия склона, спускавшегося к плато за деревней. Было почти 23:00. Я бросился бежать.
В 23:05 я рухнул на землю перед кладбищем, измученный дорогой, запыхавшийся. Я привалился к низкой ограде, откинул голову на камень и вдохнул свежий, такой знакомый воздух. И осознал все безумие своего предприятия — но я всю жизнь действовал
Впервые в жизни она опоздала. Она вышла из леса через десять минут, из своей обычной крошечной прогалины, и замерла, увидев меня. Ее путь был не таким долгим, как мой, по крайней мере на первый взгляд, хотя не менее эпичным и многотрудным. Мы молча сошлись посреди небольшой поляны, которую естественным образом образовал перед кладбищем раскрывший объятия лес.
Восемь долгих лет прошло с нашей последней встречи. Виола была уже не подростком, а настоящей женщиной. Черты лица стали четче. Я готов был поклясться, что теперь лицо шестнадцатилетней девушки достигло некоего совершенства, не подозревая о тайнах, которые еще могут раскрыть в нем несколько штрихов резца. Виола была уроком скульптуры, и тем более я сожалел о восьми годах, проведенных вдали от нее. Мне хотелось наблюдать последовательность этих изменений, анализировать их, чтобы иметь возможность когда-нибудь воспроизвести. Волосы оказались длиннее, чем я помнил, такие же черные, но теперь безупречно уложенные, а кожа — такой же матовой. На лбу бледный шрам уходил под прядь волос. Она была высокой, по-прежнему очень худой. Красивой, да, но не на манер моей сербской княжны. У нее не было той щедрости форм, которую Стефано и его друзья — да и я, признаюсь, пару раз — искали в римских борделях. Чтобы понять эту красоту, требовалось всмотреться в Виолу, увидеть ее по-настоящему.
Ее глаза были окнами в другие миры, доступом к мудрости на грани безумия.
— Я думала, ты не придешь, — сказала она наконец.
— Я не забыл. Ты назначила встречу на двадцать четвертое июня тысяча девятьсот восемнадцатого года. Я признаю: ты была права. Ты путешествуешь во времени.
— Да. Но я думала, что путь займет десять лет.
Она посмотрела на меня, тронула ладонью трехдневную щетину и добавила:
— Прошло десять минут. И за эти десять минут ты стал мужчиной.
— Виола…
Приложив палец к моим губам, она прервала меня:
— Ты останешься?
Я кивнул, не раздумывая, ее палец еще касался моих губ, легкий аромат апельсиновой рощи щекотал ноздри.
— Тогда у нас полно времени.
В молчании мы вернулись к развилке. Я указал на «альфу», ожидающую в темноте, на Микаэля, спящего на заднем сиденье, высунув ноги из окна.
— Отвезти тебя домой?
— Спасибо, я лучше пройдусь.
— Я тоже.
Она пошла направо, я налево. Сделав несколько шагов, я обернулся. Виола улыбалась мне, остановившись чуть дальше на дороге.
— Папа, папа, у нас в сарае спит гном!
Так я познакомился с Зозо, сыном Абзаца и Анны, а еще через несколько минут — с их дочерью Марией, прибежавшей посмотреть на гнома.
— Это не гном, дети. На самом деле это гигант. Просто маленького роста.
Мы обнялись. Анна была моей ровесницей, ей тоже исполнилось двадцать четыре, Абзацу — почти двадцать восемь. Оба они немного поплотнели. Их дети были очаровательны и невыносимы, они цеплялись и висли на мне, как два краба.
— Оставьте дядю Мимо в покое. Вы что, не видите, что надоедаете ему?
— Что такое краб, дядя Мимо?
— Ракообразное.
— Что такое ракообразное, дядя Мимо?
Я боялся, что Абзацу не очень понравится мое возвращение, ведь
— Здесь есть телефон?
— Я кто, по-твоему? Рокфеллер?
Я разбудил Микаэля и, чтобы утихомирить детей, пообещал прокатить их на машине — себя я попросил высадить у Орсини. Абзац догнал меня, когда Микаэль трогался с места.
— Кстати, я не знаю, ты в курсе про отца Виолы?
Две недели назад маркиза обнаружили в голом виде на деревенской площади. Он утверждал, что ждет своего сына Вирджилио, тот будто бы говорил с отцом ночью и объявил о возвращении. Маркиза отвезли домой, пытались как-то урезонить, убедить, что сын мертв, но тот стоял на своем: нет-нет, это точно был Вирджилио, я сразу узнал сына, он ехал верхом на скелете лошади, он вот-вот будет здесь. Потом маркиз потерял сознание. Прибыл врач, настоящий, не тот, что из соседней деревни. Инсульт, диагностировал он. Маркиза не дала отправить мужа в больницу, и его лечили дома.
Сильвио открыл дверь и улыбнулся, узнав меня, — раньше такого не случалось. По привычке я позвонил в заднюю дверь, но он провел меня через сад к главному входу. Медведь, которого я изваял для Виолы, все еще стоял возле пруда. Миновав его, я поневоле критически отметил какие-то решения шестнадцатилетнего Мимо. Движение, конечно, было схвачено, но утрировано. Теперь я мог выразить больше и гораздо меньшими средствами.
— Я предупрежу синьору маркизу.
Появилась синьора маркиза: всего лишь несколько лишних морщинок и по-прежнему черные волосы. Орсини знали, что такое признательность, и понимали, как я способствовал престижу их семейства.
— Я позову Виолу. Вы помните мою дочь, синьор Виталиани? Это для нее вы изваяли статую медведя в саду.
Ничто так не убедило меня в моем жизненном успехе, как этот момент, та доля секунды, когда в глазах маркизы я перешел из статуса ужасного маленького существа, способного изнасиловать ее драгоценное дитятко, в статус художника, достойного самых знаменитых гостиных.
— Я помню. И был бы счастлив увидеть ее снова. А пока могу ли я воспользоваться вашим телефоном? Мне нужно позвонить вашему сыну Франческо.
Маркиза отвела меня в телефонный салон и оставила под лепниной. Ожидая соединения, я заметил, что стены отремонтировали. Трещины и пятна от сырости исчезли. Замазка на окнах выглядела белой и эластичной. Охапка свежесрезанных пионов в вазе уже клонилась под лучами, бьющими сквозь новые оконные стекла.
В начале разговора Франческо был в ярости: что со мной происходит, как я мог исчезнуть без предупреждения, никто не знает, где я, он искал меня по всему Риму. Я рассказал ему о своем решении работать из Пьетры, и он сразу успокоился. Он не хуже меня знал, какую выгоду представляет мое отдаление от римских соблазнов. Почувствовав, что ситуация меняется в мою пользу, я попросил его провести мне телефон и пообещал впредь работать с большей производительностью. Ему также следует доставить мне несколько новых блоков мрамора — до Каррары не так близко. Наконец, мне понадобится здесь один подмастерье и Якопо. Я буду работать на две мастерские, но в римскую приезжать только по мере необходимости. Он возьмет на себя труд успокоить сицилийского заказчика — мне нужно еще несколько месяцев, чтобы сдать четвертого ангела. Если покупатель выразит недовольство, я возмещу ему траты с процентами, а его надгробие продам другому клиенту за двойную цену.